Докрутить до моря

Докрутить до моря

Сергей Викторович орал так, что у него на лбу вздулась вена, похожая на дождевого червя. Борис смотрел на эту вену и думал не о квартальном отчёте, не о сорванных сроках поставки и даже не о том, что ипотеку платить ещё семь лет. Он думал о запахе.

В кабинете пахло дорогим кондиционером, остывшим кофе и страхом. А Борис хотел, чтобы пахло гудроном.

— Ты меня вообще слышишь, Волков? — начальник ударил ладонью по столу. Подпрыгнул серебряный дырокол.

Борис моргнул. Ему было сорок два года. У него была «Тойота» в кредите, жена Ирина, которая по субботам пекла шарлотку, и сын-студент, который стеснялся знакомить его с девушками. А ещё у него было ощущение, что он умер где-то между тридцатью и тридцатью пятью, просто забыл лечь в гроб.

— Слышу, — сказал Борис. Голос был чужим, скрипучим.

Он медленно снял бейдж с синей лентой. Положил его на полированный стол рядом с дыроколом.

— Ты чего? — Вена на лбу начальника сдулась. — Борь, ты чего?

— Я к морю, — сказал Борис.

И вышел.

В гараже пахло пылью и старым машинным маслом. Этот запах ударил в нос, как нашатырь, выбивая из головы остатки офисного гула.

Борис протиснулся между стеллажом с банками засохшей краски и комплектом зимней резины. В самом углу, под брезентом, который на ощупь напоминал шкуру окаменевшего мамонта, стоял он.

Велосипед «Турист». Харьковский велосипедный завод. Год выпуска — 1994.

Борис сдернул брезент. Пыль взвилась золотым облаком в луче света, падавшем из щели в воротах. Велосипед был цвета пожухлой травы — грязно-зелёный, с облупившейся краской на раме. Руль, изогнутый бараньими рогами, был густо перемотан синей изолентой. Той самой, советской, которая пахнет химией и вечностью.

— Ну, здравствуй, — прошептал Борис.

Он провёл ладонью по холодному металлу. На среднем пальце у Бориса въелось синее чернильное пятно — привычка нервно крутить ручку на совещаниях. Теперь это пятно казалось клеймом раба, которого только что освободили.

Колёса были спущены в ноль. Резина потрескалась, но корд вроде держал. Борис нашел старый ручной насос, который шипел, как рассерженная змея, но воздух гнал. Семьдесят качков на переднее. Восемьдесят на заднее.

Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Снял галстук — серый, в мелкую полоску. Подумал секунду и привязал его к багажнику. Пусть развевается. Как флаг капитуляции здравого смысла.

Трасса М-4 «Дон» не прощает романтиков. Это Борис понял через сорок минут.

В машине, за стеклом с климат-контролем, дорога кажется серой лентой. На велосипеде она превращается в терку. Каждая ямка, каждый камешек отдавали в руки тупой болью. Фуры проносились мимо с рёвом взлетающих истребителей. Воздушная волна от красного «Мана» чуть не сбросила его в кювет. Борис вцепился в руль так, что побелели костяшки.

Телефон в кармане брюк вибрировал уже десятый раз. На экране высвечивалось: «Иришка». Фотография жены — улыбающаяся, с той самой шарлоткой в руках. Борис не мог ответить. Что он ей скажет? «Ир, я тут на ржавом велике еду за полторы тысячи километров, потому что иначе я просто выйду в окно»?

Солнце пекло макушку через поредевшие волосы. Офисные туфли скользили по педалям. Брюки, купленные в приличном магазине «Сударь», уже покрылись дорожной пылью.

К вечеру ноги налились свинцом. Борис свернул на просёлочную дорогу, ведущую к посадке подсолнухов. Жёлтые головы цветов стояли, опустив лица к земле, словно стыдились смотреть на этого чудака.

Он слез с велосипеда и упал в траву. Ноги гудели. Сердце колотилось где-то в горле.

— Пап, а мы точно поедем? — голос из памяти прозвучал так ясно, будто включили магнитофон. — Точно, Борька. Вот смену сдам, возьмём палатку, этот велик — и рванём. Ты, я и море. Зуб даю.

Отец улыбался, перебирая струны гитары. Ему было сорок. Меньше, чем Борису сейчас. Через неделю отца вызвали на аварию в котельной. А ещё через пять лет его сердце остановилось.

Борис закрыл глаза. Кузнечики трещали, как высоковольтные провода. Он так и не съездил с отцом на море. И сам на море был только в «олл-инклюзиве» в Турции, где море — это просто фон для шведского стола.

На третий день он стал похож на бродягу. Щетина, просоленная потом рубашка, руки в мазуте. Деньги на карте были, но в придорожном ларьке под Воронежем терминал не работал. Пришлось отдать последние наличные — мятую сотню — за пирожок с капустой, который был на вкус как картон.

А потом случилось страшное.

Где-то под Ростовом, на затяжном подъёме, раздался хруст. Педали прокрутились вхолостую, и Борис больно ударился голенью о раму.

Цепь.

Она лежала на асфальте, свернувшись ржавой змеёй. Разорванная.

Борис стоял на обочине. Мимо пролетали машины. Никто не останавливался. Солнце палило нещадно, +35 в тени, а тени не было.

— Ну всё, — сказал Борис вслух. — Приехали, путешественник хренов.

Он достал телефон. Одно деление связи. Можно вызвать эвакуатор. Можно позвонить Ире, покаяться, попросить забрать. Она поругается, поплачет, но приедет. Заберёт его, дурака, домой, в кондиционированный рай.

Он уже набрал номер. Палец завис над зелёной трубкой.

Рядом с визгом тормозов остановился старый, коптящий КАМАЗ. Из кабины выпрыгнул мужик в майке-алкоголичке и шлёпанцах. Лет шестидесяти, с лицом, дублёным ветром и солнцем.

— Чего, браток, техника подвела? — голос у мужика был как гравий в бетономешалке.

— Порвалась, — Борис кивнул на цепь.

Мужик, кряхтя, наклонился. Взял цепь мазутными пальцами.

— «Турист»… — протянул он с уважением. — Хорошая машина. У меня такой в восемьдесят пятом был. Я на нём к девчонке в соседний район гонял. Петрович я.

— Борис.

Петрович полез в ящик с инструментами. Достал какое-то звено, молоток, плоскогубцы.

— Держи вот тут. Да не бойся, руки испачкаешь — отмоются. Душа не отмоется, а руки — ерунда.

Минут двадцать они возились молча. Петрович ловко орудовал инструментом, Борис держал цепь, чувствуя, как металл нагрелся от солнца.

— А ты чего, в костюмчике-то? — спросил Петрович, заклепывая звено. — Сбежал, что ли?

— Вроде того. К морю еду.

Петрович поднял на него глаза. В них, выцветших, голубых, плясали бесенята.

— К морю — это дело. Море, оно лечит. Я вот всю жизнь баранку кручу, а моря не видел толком. Всё мимо, всё груз, сроки…

Он выпрямился, вытер руки ветошью.

— Готово. Езжай, Борис. Докрути за нас обоих.

— Сколько я должен? — Борис потянулся за картой, вспомнив, что налички нет.

Петрович рассмеялся. Смех у него был кашляющий, гулкий.

— Обижаешь. Ты мне молодость напомнил. Давай, крути педали, пока не дали.

Последние пятьдесят километров были адом. Ноги горели огнём. Вода кончилась. Но Борис не останавливался. Он вошёл в ритм. Вдох — нажим правой. Выдох — нажим левой.

Запах изменился. Ушла гарь, ушла пыль. Потянуло солью и йодом. Влажный ветер ударил в лицо, растрепав остатки прически.

Он выехал на набережную маленького поселка уже в сумерках. Здесь не было пальм и мраморных парапетов. Был бетонный волнорез, крики чаек и серая, бурлящая масса воды, сливающаяся с горизонтом.

Борис слез с велосипеда. Ноги подогнулись, он сел прямо на бетон. Велосипед прислонил к парапету.

Море шумело. Оно было огромным, равнодушным и живым. Оно не просило отчётов.

Борис положил руку на руль. Синяя изолента размоталась от жары и пота. Краешек отклеился, обнажив металл.

Там что-то было. Царапины.

Борис наклонился, щурясь в сумерках. Под слоем изоленты, на хромированной трубе руля, неумелой рукой, гвоздём или ножом, было выцарапано:

«Борьке на удачу. Папа. 1995»

Борис провёл пальцем по буквам. Горло перехватило. Слёзы, горячие и солёные, как это море, покатились по небритым щекам. Он думал, что едет, чтобы убежать от своей жизни. А оказалось, он ехал, чтобы встретиться с тем, кто ждал его тридцать лет.

Отец всё-таки поехал с ним. Он был здесь. В каждом обороте колеса, в этом ржавом руле, в этом ветре.

Борис сидел долго. Пока совсем не стемнело. Потом достал телефон. Пятнадцать пропущенных от Ирины.

Он нажал «Вызов».

— Алло! Боря! Господи, ты живой?! — голос жены сорвался на визг.

— Живой, Ир. Я доехал.

— Какой доехал? Куда? Ты где? Мы тут с ума сходим! Серёжка в полицию звонить хотел!

— Ир, не кричи, — Борис улыбнулся. Впервые за много лет он улыбался не губами, а где-то внутри грудной клетки. — Бери Серёжку. Бери билеты на поезд. Приезжайте. Тут море. Оно настоящее.

В трубке повисла тишина. Слышно было только, как Ира дышит.

— Настоящее? — переспросила она тихо.

— Ага. И я, кажется, тоже.

Борис посмотрел на море. Галстук, привязанный к багажнику, трепетал на ветру, как пиратский флаг.

Примечание: Велосипед «Турист» выпускался Харьковским велозаводом (ХВЗ) с 1949 года. Модель 1994 года отличалась качеством сборки, но сохраняла классическую геометрию рамы.