Эрика берет слово

Эрика берет слово

В квартире стояла тишина. Пыльная, затхлая. Она пахла пылью, старыми книгами, пересохшим клеем обоев и валокордином — запахом одинокой старости.

Андрей Ильич поправил очки, ...с дужкой, замотанной синей изолентой..., и посмотрел на «Эрику».

Черная портативная пишущая машинка, выпущенная где-то в середине семидесятых в ГДР, стояла на дубовом столе как маленький саркофаг. Она смотрела на него в ответ круглыми, блестящими глазами клавиш, на которых буквы были стерты от миллионов прикосновений. Они молчали. Они молчали уже пять лет — ровно столько, сколько не стало Нины. И ровно столько, сколько Андрей Ильич не написал ни строчки.

Он помнил тот день, когда купил её. 1978 год. Комиссионка на Садовом. Он, тогда еще молодой, амбициозный, только что получивший гонорар за первую повесть в «Юности». И она — «Эрика», стоящая на витрине среди хрусталя и мельхиоровых ложек. Черная, строгая, хищная. — Берете? — спросил продавец. — Почти новая. Профессорский экземпляр. — Беру, — выдохнул Андрей. Он нес её домой в тяжелом кофре, как драгоценность, прижимая к груди. Нина тогда смеялась: «Ты на машинку смотришь с большей нежностью, чем на меня!» Но это была неправда. Просто «Эрика» была продолжением его рук. А Нина была его сердцем.

Теперь сердце остановилось. А руки высохли.

— Ну что, подруга? — спросил Андрей Ильич вслух. Голос прозвучал скрипуче, как несмазанная петля, и эхом отразился от пустых стен. — Попробуем? В последний раз?

Он достал из ящика стола пачку бумаги. Желтоватой, из старых советских запасов, с водяными знаками какой-то целлюлозной фабрики, которой, наверное, уже не существовало. Вставил лист. Валик прокрутился с характерным треском — хррр-чик. Этот звук раньше вызывал в нем дрожь предвкушения, как запах пороха у солдата. Сейчас он вызвал только тоску.

Он замахнулся указательным пальцем, скрюченным артритом, и ударил по клавише «П».

Клац.

Звук был сухим и мертвым. Рычаг ударил по бумаге, но оставила лишь слабый, вдавленный след, похожий на шрам. Никаких чернил. Никакой жизни.

Андрей Ильич вздохнул и провел пальцем по ленте. Она осыпалась черной трухой, оставив на подушечке грязное пятно.

— Высохла, — констатировал он. — Всё высохло. И ты, и я. Время нас выпило, подруга.

Он встал, шаркая стоптанными тапками, и поплелся на кухню. Чайник закипал долго, словно издеваясь, сипя на одной ноте. За окном серый октябрьский дождь полоскал московские крыши, превращая город в размытую акварель. Андрей Ильич насыпал заварку — дешевую, «со слоном», которая пахла веником — и вдруг замер.

Из комнаты донесся звук.

Тихий. Одинокий. Но отчетливый.

Клац. Клац-клац. Дзынь.

Звоночек каретки. Тот самый, серебряный, забытый, оповещающий о конце строки.

...внутри всё оборвалось., отдавшись болью в левом плече. Андрей Ильич схватился за косяк двери. Может, давление? В семьдесят два года в ушах и не такое звенит. Или соседи сверху ремонт делают?

Он медленно, стараясь не скрипеть паркетом, вернулся в комнату.

Машинка стояла на месте. Неподвижная, черная, равнодушная. Но лист бумаги был сдвинут. Посередине строки, жирным, угольно-черным, маслянистым шрифтом было напечатано:

НУ ЗДРАВСТВУЙ, АНДРЮША.

Андрей Ильич осел в кресло. Ноги просто отказались его держать. «Андрюша». Никто его так не называл уже полвека. Для всех он был Андреем Ильичом, ворчливым дедом из сорок пятой квартиры, который вечно жалуется на шум. Только Нина звала его так, когда была в хорошем настроении. И мама. Но мамы нет уже сорок лет, а Нины — пять.

— Это чья-то шутка? — прошептал он, оглядываясь. — Катька, ты?

Он покосился на дверь. Замок закрыт на щеколду. Соседка, одиннадцатилетняя Катя, конечно, та еще язва, но не взломщик же. Да и как бы она вошла? Сквозь стены?

Он подошел к столу, дрожащей рукой коснулся букв. Свежие. Палец испачкался в чернилах. Густых, настоящих типографских чернилах. Но лента! Лента была сухой, как песок в Сахаре, он проверял минуту назад!

— Чертовщина, — буркнул он. Страх боролся с профессиональным любопытством. Писатель внутри него, который спал пять лет, вдруг приоткрыл один глаз.

Повинуясь странному импульсу, он вытащил из стакана карандаш — огрызок «Кохинора». Под напечатанной строкой он вывел кривыми буквами: «Кто ты?»

Ответа не последовало. Машинка молчала. Андрей Ильич просидел перед ней час. Слушал, как капает кран на кухне. Потом веки налились свинцом. Он задремал прямо в кресле, уронив голову на грудь, под шум дождя.

Проснулся от резкого звука. В дверь звонили.

Клац-клац-клац. — донеслось со стола, прежде чем он успел встать. Быстро, пулеметной очередью.

Он метнулся к машинке. Новая строчка:

ОТКРОЙ ДВЕРЬ, БУКА.

Бука. Так Нина называла его, когда он засиживался над рукописями до рассвета, обросший щетиной, и рычал на телефонные звонки.

Звонок в дверь повторился — настойчивый, требовательный.

Андрей Ильич открыл. На пороге стояла Катя. Худая, угловатая, с вечно растрепанной косой. Один гольф спущен гармошкой, на коленке пластырь с динозаврами, в руках — тарелка, накрытая клетчатой салфеткой.

— Здрасьте, Андрей Ильич! — выпалила она. Глаза у неё были живые, быстрые, цепкие. — Мама пирог испекла, сказала вас угостить. С капустой. И сказала передать, чтоб вы не бурчали, если мы громко музыку слушали. У папы день рождения был.

— Не ем я капусту, — буркнул он, собираясь захлопнуть дверь. Ему хотелось вернуться к машинке. Разобраться.

— Едите, — уверенно сказала Катя. — Я видела, как вы в магазине пирожки с капустой покупали. А мамин вкуснее. Магазинные — это резина, а тут тесто на кефире.

Она не уходила, подперев дверь кедом.

«Открой дверь, бука», — всплыло в памяти напечатанное сообщение.

— А мама сказала, что вы писатель, — Катя всё-таки просочилась в прихожую. — Это правда?

— Был писатель. Весь вышел. Закончились чернила.

— А про что писали? Про шпионов? Или про любовь?

— Про жизнь, — он вздохнул и взял тарелку. Пахло действительно вкусно. Теплом пахло. Домом. — Иди уроки делай, шпионка.

— А я не делаю уроки. Я рисую. Хотите покажу?

Она вдруг, не спрашивая разрешения, разулась и прошла в комнату. Андрей Ильич хотел возмутиться, выгнать её, но что-то его остановило. Может быть, тишина, которая вдруг отступила.

Катя подошла к столу. — Ого! Какая древность! Это что, компьютер такой аналоговый? — Это пишущая машинка. «Эрика». — Красивая... — девочка провела пальцем по клавишам. — Как пианино, только буквы. А что здесь написано? «Ну здравствуй, Андрюша... Открой дверь, бука».

Она обернулась к нему, смеясь. — Это вы сами себе пишете? Чтобы не забыть? — Нет. Это она пишет. Сама.

Катя посмотрела на него серьезно. Взрослым взглядом. — Вы это... не шутите? — Старый я для шуток.

Она помолчала. — Может, она хочет, чтобы вы снова начали? Машинки же, наверное, скучают без работы. Как люди. Моя бабушка, когда на пенсию вышла, тоже сначала зачахла, а потом начала носки вязать всем подряд. Даже коту. И ничего, повеселела.

Андрей Ильич хмыкнул. — Иди уже, философ. Кефирный пирог стынет.

Когда за Катей закрылась дверь, он вернулся в комнату. Пирог поставил на край стола, рядом с «Эрикой». — Довольна? — спросил он пустоту. — Накормила старика?

Клавиша пробела сама собой опустилась. Медленно, с усилием, будто кто-то невидимый давил на неё пальцем. И щелкнула.

ВКУСНО?

— Ты издеваешься, — Андрей Ильич сел. Руки его дрожали. — Ты — это мое подсознание? Деменция? Шизофрения? Или Нина... это ты?

Секунду машинка молчала, потом рычаги взлетели вновь.

Я — ТВОЙ НЕДОПИСАННЫЙ РОМАН.

Он вздрогнул. У буквы «р» чуть западала ножка, оставляя на бумаге смазанный хвостик. Он помнил этот дефект. Так «Эрика» печатала в восьмидесятом, когда он купил её, и она еще не притерлась. Потом он чинил её, смазывал, и дефект исчез. А теперь вернулся. Словно время отмоталось назад.

— У меня нет романов, — сказал он устало, закрывая лицо руками. — Я всё закончил. Я исписался, подруга. Сюжеты кончились. Слова стали серыми.

ВРЕШЬ. А ИСТОРИЯ ПРО ДЕВОЧКУ, КОТОРАЯ ИСКАЛА ВЕТЕР?

Андрей Ильич замер. Холод пробежал по спине. Откуда?.. Сказка. Он придумал это название тридцать лет назад. Даже не записал — просто мелькнула мысль, образ: маленькая девочка с огромным зонтом, стоящая на краю крыши в сером городе, где никогда не дует ветер. Он хотел написать это для дочери, которой у них с Ниной так и не случилось. Он носил эту историю в себе, как фантомную боль, но никогда не доверял бумаге. Никто не знал. Даже Нина.

— Это глупая сказка. ЭТО ТВОЯ ЛУЧШАЯ КНИГА. ПИШИ. — Я не могу. Ленты нет. Руки дрожат. Я забыл слова. Я ПОМОГУ. ДИКТУЙ.

Андрей Ильич посмотрел на клавиши. Они, казалось, вибрировали от нетерпения. Он набрал воздуха в грудь. — Хорошо. Но если получится бред — я тебя на свалку отнесу. Поняла? ДИКТУЙ, БУКА.

И началось странное время. Днем Андрей Ильич ходил сам не свой. Он вдруг начал замечать детали, которые раньше проплывали мимо в сером тумане его депрессии. Как скрипит снег под ногами прохожих (звук крахмала). Как пахнет в подъезде жареной картошкой (уют и бедность). Как свет фонаря падает на лужу, превращая бензиновые разводы в карту звездного неба.

Вечерами он садился в кресло, накрывал колени пледом, закрывал глаза и начинал рассказывать. Шепотом.

— Город стоял в котловине, окруженный горами, которые не пускали облака. Воздух здесь был стоячим, густым, как сироп. Люди ходили медленно, говорили тихо, и даже птицы летали лениво, экономя силы... Клац-клац-клац-дзынь. Машинка работала как стенографистка-виртуоз. Клавиши плясали сами собой, ударяя в ритм его дыхания. Буквы ложились на бумагу ровными, плотными рядами, пахнущими свежей краской.

— А девочку звали... — Андрей Ильич запнулся. МАЙЯ, — напечатала машинка. — Нет, — возразил он. — Её звали Тильда. Машинка помолчала. Потом напечатала: ТИЛЬДА. ХОРОШО. ПУСТЬ БУДЕТ ТИЛЬДА.

История рождалась легко, словно она все эти годы ждала за плотиной, и теперь шлюзы открылись. Тильда жила на чердаке и собирала сквозняки в стеклянные банки. Она верила, что если собрать их достаточно много, можно создать ураган, который снесет горы и впустит в город свежий воздух.

На третий день снова пришла Катя. — Андрей Ильич, а у меня интернет отключили за неуплату. Можно я у вас посижу? Мне реферат писать не надо, я просто... дома скучно. Родители ругаются.

Он посмотрел на неё. На её спущенный гольф, на смешную косичку. Тильда. Она была вылитая Тильда. — Заходи, — он открыл дверь шире. — Только тихо. Я работаю.

Катя уселась на ковер с книжкой, но не читала. Она смотрела, как он диктует, а машинка печатает сама. Глаза её были круглыми, как блюдца, но она не задавала вопросов. Дети умеют принимать чудо как данность, если оно им нужно.

— Слушай, — спросил он вдруг, прервав диктовку. — А если бы ты искала ветер, где бы ты начала? Катя подняла глаза, накручивая косичку на палец: — Ну... на крыше, конечно. Самой высокой. Или в вентиляции. Знаете, как она воет ночью? У-у-у! Будто там кто-то застрял и плачет. Тильда должна послушать трубы. Они всё знают.

Андрей Ильич хмыкнул. Вечером он продиктовал «Эрике» сцену про вентиляцию. Глава получилась страшной и прекрасной.

Прошла неделя. Стопка листов росла. Андрей Ильич впервые за пять лет побрился, достал из шкафа нормальную рубашку, а не растянутый свитер «на дачу». Он ждал вечера, как свидания. Он снова чувствовал себя живым. У него была цель.

Но в пятницу случилось страшное.

Он сел в кресло, расправил плечи и сказал: — Глава седьмая. Побег. Тишина ответила ему. Машинка молчала. — Эй? — он тронул клавишу «Г». Она подалась туго, со скрежетом, и замерла на полпути. Каретка встала намертво. — Нет... — прошептал он. — Нет, нет, нет! Только не сейчас! Мы же на самом интересном месте! Тильда только что нашла карту ветров!

Андрей Ильич схватил отвертку. Руки тряслись. — Не смей! Мы не закончили! Не бросай меня!

Он крутил винты, дул в механизм, смазывал маслом, умолял, ругался. Но магия ушла. Перед ним снова была просто старая, сломанная груда металла. Высохшая лента безжизненно висела петлей, как мертвая змея.

— Ты бросила меня, — сказал он в пустоту, роняя отвертку. Слезы, горячие и обидные, потекли по щекам, застревая в щетине. — Как все. Бросила. Заманила и бросила.

Он сидел в темноте, глядя на незаконченную стопку листов. Что толку в начале, если нет финала? История без конца — это как мост, обрывающийся над пропастью.

В дверь позвонили. Катя. Он не хотел открывать. Пусть уходит. Пусть все уходят. Но она звонила и звонила. А потом начала стучать кулаком. — Андрей Ильич! Я знаю, что вы дома! Я комикс нарисовала! По вашей истории! — Андрей Ильич, ну пожалуйста! У меня там Тильда летает!

Он замер. Медленно встал, чувствуя тяжесть каждого года. Подошел к двери, щелкнул замком. Катя стояла на пороге, прижимая к груди альбом для рисования. Волосы растрепаны, щеки красные. — Вы чего не открываете? Я думала, случилось что. — Случилось, — хрипло сказал он. — Она сломалась, Катя. Финала не будет. Кина не будет. — Кто сломалась? «Эрика»?

Он кивнул и отошел, пропуская её. Катя прошла в комнату по-хозяйски, положила альбом на стол прямо поверх стопки рукописи. — Ну и что? — спросила она. — Почините. — Не могу. Там внутри... там душа ушла. — Глупости, — фыркнула она. — Вы же писатель, а не механик. Писатели чинят истории, а не вещи. Если машинка устала — пишите руками. Или на обоях. Главное — история.

Она открыла альбом. — Смотрите. На кривоватом детском рисунке, выполненном гуашью, девочка с двумя косичками летела на огромном зонте, сшитом из лоскутков, над серым городом. А внизу, в домах, открывались окна, и оттуда вылетали разноцветные птицы. И подпись внизу: «Конец первой части. Дальше будет буря».

— А что дальше? — спросила она требовательно. — Тильда найдет ветер? Андрей Ильич посмотрел на рисунок. На смешные, яркие заплатки на зонте. На птиц. Потом посмотрел на свои руки. На чернильное пятно на пальце, которое он так и не смог отмыть за неделю. Это была метка. Знак принадлежности к цеху творцов.

Он подошел к столу. Отодвинул «Эрику» в сторону. Взял чистый лист бумаги. Достал простую шариковую ручку. Рука дрожала. «Я не смогу, — подумал он. — Без неё не смогу. Я пустой». Катя смотрела на него. В её глазах не было сомнения. Она ждала.

— Дальше... — прошептал он. — Дальше она нашла не ветер. Он прижал ручку к бумаге. Нажал сильно, продавливая лист. — Она нашла друга. Который помог ей раздуть этот ветер.

Он начал писать. Сам. Почерк был кривым, буквы прыгали, но слова ложились на бумагу твердо. «Ветер начинался не в небе. Ветер начинался в легких того, кто готов кричать во весь голос».

Шурх-шурх — зазвучало в тишине перо.

— Диктуйте, — скомандовал он, не поднимая головы. — Что там на твоих картинках? — Там... там облака спустились на крыши! — подхватила Катя, тыкая пальцем в альбом. — И они как вата, сладкая! И Тильда их ест!

За окном перестал идти дождь. В квартире пахло выпечкой, старой бумагой и чем-то новым. Электричеством. Свежестью. На столе стояла «Эрика». Она молчала, но Андрею Ильичу показалось, что, если прислушаться, можно услышать тихий, одобрительный звон её каретки.

Дзынь. Лист ждал.