Одиссея за хлебом и рыжим счастьем

Одиссея за хлебом и рыжим счастьем

В два часа ночи холодильник гудел особенно осуждающе. Павел лежал в темноте, глядя в потолок, и пытался договориться с совестью. Совесть, зараза такая, спала, а вот желудок бодрствовал и требовал жертв. Желательно — мучных и мясных.

— Ну спи ты, — прошептал Павел, переворачиваясь на другой бок. — Завтра на работу. У нас совещание в девять.

Желудок в ответ предательски заурчал, напоминая шум прибоя, только вместо романтики моря в этом звуке слышалась тоска по углеводам.

Павел сел на кровати. Одеяло сползло на пол. В квартире стояла та звенящая тишина, которая бывает только у холостяков со стажем. Два года, как Ленка собрала вещи, забрала даже полудохлый фикус (сказала, что у Павла он загнется окончательно) и хлопнула дверью. С тех пор Павел жил в гордом одиночестве, которое сам называл «скандинавским минимализмом», а его мама — «сынок, ты так волком взвоешь».

Он пошлепал на кухню. Открыл дверцу холодильника. Оттуда на него пахнуло холодом и безнадежностью. На средней полке сиротливо лежал засохший кусок сыра, похожий на желтый кирпич, и банка хрена. В морозилке — лед, который нужно было разморозить еще полгода назад. Всё. Мышь, если бы она тут была, повесилась бы не от голода, а от тоски.

— Ладно, — сдался Павел. — Твоя взяла.

Идея идти в магазин в третьем часу ночи, в октябре, когда за окном не то дождь, не то снег, могла прийти в голову только очень голодному инженеру-проектировщику.

Сборы напоминали подготовку к выходу в открытый космос. Павел натянул джинсы, нашел в шкафу старый, видавший виды пуховик, который Ленка хотела выкинуть еще пять лет назад («Паша, в нем только бомжей пугать!»), и намотал шарф. В зеркале отразился помятый субъект с недельной щетиной и взглядом побитого спаниеля.

— Красавец, — резюмировал Павел. — Жених.

Лифт, разумеется, не работал. Он и днем-то ездил через раз, словно раздумывая, достоин ли пассажир вознесения на седьмой этаж, а ночью и вовсе отдыхал. Пришлось спускаться пешком. В подъезде пахло жареной картошкой (кто-то тоже не спит?) и сыростью. Лампочка на третьем этаже мигала, создавая эффект дешевого фильма ужасов.

Улица встретила его пощечиной. Ветер швырнул в лицо горсть ледяной крупы. Павел поежился, натянул капюшон глубже и шагнул в темноту.

До круглосуточного ларька, который местные гордо именовали «Маркетом», было минут десять ходу. Павел шел, перепрыгивая через лужи, в которых отражались желтые фонари. Город спал. Окна в домах были темными, только изредка где-то голубоватым светом мерцал телевизор.

Почему-то именно в такие моменты, когда идешь один сквозь ночь за банальным хлебом (кого он обманывает, за пельменями он идет!), в голову лезут философские мысли. О том, что жизнь — это, в сущности, тоже такой вот ночной поход: холодно, темно, и не факт, что в конце будет свежий хлеб.

Ларёк светился впереди, как маяк надежды. Это был островок цивилизации среди спального района. За стеклом, заваленным шоколадками, сигаретами и банками с газировкой, восседала Галина Ивановна.

Галина Ивановна была женщиной монументальной. Она возвышалась над прилавком, как статуя Свободы, только вместо факела у нее в руке обычно был сканворд, а вместо короны — пышная прическа с фиолетовым отливом. Казалось, она знает о жителях района всё: кто пьет, кто гуляет, а кто, как Павел, шастает по ночам от одиночества.

Павел постучал в окошко. Галина Ивановна медленно, с достоинством императрицы, отложила ручку и сдвинула окошко.

— Чего не спится, Паш? — спросила она вместо приветствия. Голос у нее был густой, как деревенская сметана. — Голод не тётка, Галина Ивановна, — Павел попытался улыбнуться, но губы замерзли. — Хлеба забыл купить. — Хлеба, — хмыкнула она, окинув его проницательным взглядом ярко накрашенных глаз. На груди у нее сверкала огромная брошь в виде совы. Сова смотрела на Павла так же осуждающе, как и хозяйка. — Пельмени брать будешь? «Сибирские» свежие завезли.

Павел вздохнул. От Галины Ивановны ничего не скроешь. — Буду. Пачку. И сметаны.

Она кивнула и полезла в холодильник. Павел переминался с ноги на ногу, пряча руки в карманы.

— А ты чего один-то всё? — вдруг спросила она, выкладывая на прилавок пачку пельменей, покрытую инеем. — Второй год уж пошел, как Ленка твоя упорхнула. — Не упорхнула, а ушла к маме, — буркнул Павел. Эта тема ему не нравилась. — И вообще, Галина Ивановна, мне одному спокойнее. Хочу — пельмени ем в три ночи, хочу — носки разбрасываю. — Ну-ну, — протянула продавщица. — Смотри, Паша. Одиночество — оно как плесень. Сначала незаметно, а потом весь угол черный. Сдачи десять рублей не будет, жвачку возьмешь? — Давайте жвачку.

Он сгреб покупки в пакет, кивнул Галине Ивановне и повернулся, чтобы идти обратно в темноту.

И тут он его увидел.

Прямо под козырьком ларька, сжавшись в тугой комок на картонной коробке из-под чипсов, сидело нечто. Сначала Павел подумал, что это старая меховая шапка, которую кто-то обронил. Но «шапка» вдруг дрогнула и открыла один глаз.

Это был кот. Точнее, это было скопление несчастья, обтянутое рыжей, грязной шерстью. Уши у него были прижаты, одно казалось порванным. Он дрожал так сильно, что, казалось, вибрировала даже коробка под ним.

Павел замер. — Ты откуда такой? — спросил он.

Кот не ответил. Он просто смотрел. В его янтарных глазах читалась вся скорбь мира и полное отсутствие надежды на светлое будущее. Он даже не мяукал — видимо, сил не было, или гордость не позволяла.

— Это подкидыш, — раздался голос Галины Ивановны из окошка. Она тоже смотрела на кота. — Вечером прибился. Я ему сосиску кинула — сожрал, даже не жевал. Гоняла его, гоняла — не уходит. Греется, видать, от ламп.

Павел посмотрел на кота. Кот посмотрел на Павла. Между ними повисла пауза, наполненная шумом ветра и жужжанием трансформатора ларька.

«Иди домой, — сказал внутренний голос Павла, тот самый, рациональный, инженерный. — Тебе оно надо? Блохи, лишай, лоток, шерсть на диване. Ты же ценишь свой минимализм. Ты же свободный человек».

Павел сделал шаг прочь. Кот закрыл глаз и уронил голову на лапы. Он смирился. Он знал, что чудес не бывает, особенно в три часа ночи в спальном районе.

Павел сделал еще два шага. Остановился. Посмотрел на пакет с пельменями. Пельмени обещали сытость и тепло. А там, под козырьком, оставался маленький живой комок, который к утру, скорее всего, превратится в ледяную статуэтку.

— Черт, — выругался Павел. — Черт бы побрал этот ночной дожор.

Он резко развернулся и снова подошел к окошку. — Галина Ивановна, дайте сосисок. «Молочных». — Проголодался? — усмехнулась она, но в глазах мелькнуло понимание. — Дайте две. Нет, пачку давайте.

Расплатившись, он разорвал упаковку прямо на ветру. Достал одну сосиску, присел на корточки. — Эй, рыжий. Будешь?

Кот дернул ухом. Запах «Молочных» (пусть в них и не было молока, но пахли они божественно) достиг его носа. Он поднял голову. Неверие в его глазах сменилось робким интересом.

Павел положил сосиску на картонку. Кот, забыв про гордость, впился в нее зубами.

— Ешь, ешь, — пробормотал Павел. — Герой-любовник.

Пока кот расправлялся с едой, Павел расстегнул свой старый пуховик. Тот самый, который не жалко. — Ну что, Барон, — сказал он, когда сосиска исчезла. — Поедешь на ПМЖ? Или тут останешься, ждать весны?

Кот посмотрел на него. Потом на пустую картонку. Потом снова на Павла. И, словно приняв решение, сделал неуверенный шаг к его ботинку и потерся мокрой щекой о штанину.

Павел подхватил его под пузо. Кот оказался удивительно легким, одни кости да шкура. Он даже не сопротивлялся, когда Павел сунул его за пазуху, прямо под свитер.

— Ой, холодный какой! — охнул Павел, чувствуя ледяные лапы на животе.

Галина Ивановна наблюдала за этой сценой, подперев щеку рукой. Брошь-сова, казалось, одобрительно подмигнула. — Ты его помой первым делом, Паш, — посоветовала она. — И от блох обработай. Шампунь у меня есть, если что. Завтра зайди. — Зайду, — кивнул Павел, прижимая к себе дрожащий бугор под курткой. — Спокойной ночи, Галина Ивановна. — Иди уж, спасатель Малибу, — фыркнула она, закрывая окошко.

Обратный путь показался Павлу короче. Ветер всё так же бил в лицо, но теперь это не раздражало. Под курткой, пригревшись, начал работать маленький моторчик. Сначала тихо, с перебоями, как старый «Запорожец», потом всё увереннее. Кот мурчал.

Это было странное ощущение. Теплое, живое существо доверчиво прижималось к его груди, и от этого внутри самого Павла что-то оттаивало. Словно тот лед из морозилки наконец-то начал плавиться.

Подъезд встретил их привычным запахом и темнотой. Павел взлетел на третий этаж, стараясь не трясти ценный груз. Мигающая лампочка поприветствовала их нервным тиком.

— Ничего, брат, — сказал Павел коту, открывая дверь квартиры. — Сейчас придем, согреемся. Лампочку я поменяю. Завтра же поменяю.

Дома он первым делом отнес кота в ванную. Рыжий (имя прилипло само собой) перенес водные процедуры стоически, лишь пару раз жалобно мяукнув, когда вода попадала в уши. Под слоем уличной грязи обнаружилась вполне приличная, хоть и худая, шкурка ярко-рыжего цвета.

Завернув дрожащего гостя в старое махровое полотенце, Павел принес его на кухню и посадил на стул у батареи.

— Сиди, сохни. Сейчас пельмени будут.

Вода в кастрюле закипела быстро. Павел бросил туда пельмени, посолил, кинул лавровый лист. Запах вареного теста и мяса наполнил кухню, вытесняя запах одиночества.

Рыжий высунул нос из полотенца и повел усами.

— Тебе пока нельзя, — строго сказал Павел, накладывая себе полную тарелку и щедро поливая сметаной. — Тебе я еще сосиску дам. Варёную.

Он поставил блюдце с нарезанной сосиской перед котом. Тот аккуратно, стараясь не запутаться в полотенце, начал есть.

Павел сел напротив. Наколол пельмень на вилку. За окном всё так же выл ветер, швыряя в стекло мокрый снег. Но здесь, на кухне, было тепло. Мигал индикатор чайника. Чавкал кот.

— Ну вот, — сказал Павел, глядя на своего нового сожителя. — А ты говорила — волком взвоешь, мама. Какой тут волком, тут теперь рычать надо.

Рыжий доел сосиску, облизнулся и, недолго думая, перебрался с табуретки прямо Павлу на колени. Потоптался, устраиваясь поудобнее, свернулся клубком и тут же, мгновенно, уснул.

Павел сидел, боясь пошевелиться, и ел остывающие пельмени левой рукой. Правая лежала на рыжем боку, чувствуя, как бьется маленькое сердце.

Впервые за два года тишина в квартире не звенела. Она мурчала.

И Павел подумал, что завтра, пожалуй, действительно стоит купить тот фикус. И лампочку поменять. А то негоже, когда у кота в новом доме свет мигает.

Примечание: Все совпадения с реальными Галинами Ивановнами и рыжими котами случайны. Хотя, если честно, в каждом районе есть такой ларёк и такой кот.