Операция «Зелёный Фантомас», или Как мы лагерь «Спутник» спасали

Операция «Зелёный Фантомас», или Как мы лагерь «Спутник» спасали

— Товарищи пионеры! Дисциплина — это вам не манная каша, её размазывать нельзя!

Голос директора лагеря Сан Саныча гремел над плацем, отражаясь от гипсового горниста у ворот. Горнист был щербатым, с отбитым носом, и казалось, что он скептически ухмыляется. Я поправил очки, которые в очередной раз сползли на кончик носа. Июльское солнце 1987 года плавило асфальт, мои кеды и остатки терпения.

Рядом сопел Витька «Кабан». Витька напоминал добродушный танк, испачканный в зеленке и черничном варенье. Он тоскливо смотрел в сторону столовой, откуда доносился запах подгоревших котлет.

— Костян, — шепнул он мне, — долго он ещё? У меня живот к позвоночнику прилип. — Терпи, — буркнул я. — Сейчас про честь отряда закончит и отпустит.

Сан Саныч, маленький, круглый, в неизменной белой кепке, которую он, по слухам, не снимал даже в душе, грозно пошевелил усами.

— Особое внимание — третьему отряду! До меня дошли слухи о готовящихся безобразиях.

Я почувствовал, как спину сверлит чей-то взгляд. Обернулся. Из шеренги девочек на меня смотрела Ленка Смирнова. Рыжие кудри торчали в разные стороны, как взрыв на макаронной фабрике, а зеленые глаза щурились с нескрываемым ехидством. Ленка показала мне кулак. Маленький такой, но очень выразительный.

Мы с ней были врагами. Идеологическими. Я читал Стругацких и мечтал собрать радиоприемник. Она лазила через заборы лучше физрука и кидалась репьями с снайперской точностью.

— Война, — одними губами произнесла она.

Я вздохнул. Смена обещала быть жаркой.

Началось всё с «Королевской ночи», которая почему-то наступила на второй день. Утром наш третий отряд проснулся от дикого вопля Витька.

— Глаза! Мои глаза!

Я подскочил на панцирной сетке, которая жалобно взвизгнула. Вся палата представляла собой филиал сумасшедшего дома. Мы были вымазаны зубной пастой «Поморин» так, что напоминали племя белых папуасов. Но Витьке досталось больше всех: его не просто намазали, его приклеили.

Кто-то (и я догадывался, кто именно) щедро выдавил тюбик «Лесного бальзама» ему в волосы, приклеив голову к подушке. Витька пытался встать, подушка вставала вместе с ним, словно гигантский белый нимб.

— Смирнова... — прошипел я, оттирая очки от мятной субстанции. — Ну всё. Это Гаагский трибунал.

На завтраке девочки сидели с ангельскими лицами. Ленка демонстративно намазывала масло на хлеб, поглядывая на Витьку, который пытался вычесать засохшую пасту расческой.

— Приятного аппетита, мальчики, — пропела она, проходя мимо нашего стола. — Вы сегодня такие... свежие. Мятные.

В спину ей полетел хлебный мякиш, но она увернулась с грацией ниндзя.

— Надо действовать, — сказал я, отодвигая тарелку с синей перловкой. — Стратегически. — Лягушек им в кровати? — предложил Витька, жуя булку. — Банально. Это уровень детского сада. — А что тогда? Узел на одежде завязать? — Мелко, Витя. Нужно психологическое оружие. Мы должны ударить по их психике. Вспомни легенду о Зелёном Пионере.

Витька поперхнулся компотом. — Это того, который в лесу заблудился и теперь ищет свой галстук? — Того самого. Мы устроим им спиритический сеанс. С материализацией.

План «Зелёный Фантомас» был гениален в своей простоте. Нам требовалось: одна простыня (казенная), одна банка зеленки (или любой зеленой краски) и темная, безлунная ночь. Роль Пионера отводилась Витьке — из-за его габаритов призрак обещал быть внушительным.

Подготовка заняла два дня. Простыню мы стянули в прачечной, пока кастелянша тетя Валя обсуждала с поварихой последнюю серию «Рабыни Изауры». С краской оказалось сложнее. У завхоза Михалыча в сарае стояли банки, но там висел амбарный замок.

— Я пролезу в форточку, — сказал Витька. — Я гибкий.

Зрелище того, как «гибкий» Витька застревает в форточке сарая, заслуживало отдельного фильма. Я толкал его в пятки, он пыхтел и ругался шепотом. Наконец, раздался грохот, звон и довольное сопение.

— Есть! — Витька просунул мне трехлитровую банку. Тяжелую, зараза. — Тут написано «Эмаль ПФ-115», — прищурился я в темноте. — Цвет «Изумруд». Сойдет.

Мы спрятали трофей на чердаке нашего корпуса. Оставалось ждать.

Час Икс наступил в пятницу. Погода нам подыгрывала: небо затянуло тучами, ветер скрипел старыми соснами, где-то вдалеке ухала сова. Атмосфера — Хичкок отдыхает.

В два часа ночи мы с Витькой прокрались на чердак. Он натянул простыню, в которой мы прорезали дырки для глаз. Я вооружился банкой и кистью.

— Мажь гуще, — командовал Витька. — Чтоб страшно было.

Я нарисовал на простыне кривой пионерский значок и щедро плеснул краски на Витькины кеды. Запах стоял такой, что мухи дохли на лету.

— Пора. Ты идешь к корпусу девочек, скребешься в окно к Смирновой и воешь: «Отдай мой галстук!». Я страхую в кустах.

Мы спустились по пожарной лестнице. Тишина в лагере была зловещей. Только храп физрука из соседнего корпуса нарушал покой. Мы подкрались к окнам девочек. Первый этаж, открытая форточка — идеально.

Витька набрал в грудь воздуха, встал на перевернутое ведро и заглянул в окно.

И тут случилось Непредвиденное.

Из-за угла, шаркая тапочками и светя фонариком, вышел Сан Саныч. Директор страдал бессонницей и любил ночные обходы. Он шел прямо на нас, бормоча что-то про смету на ремонт.

— Шухер! — сипло выдохнул я.

Витька дернулся. Ведро под ним качнулось. Он взмахнул руками, как большая белая птица, и с воплем рухнул вниз. Прямо на Сан Саныча.

Банка с краской, которую Витька зачем-то прихватил с собой «для антуража», описала красивую дугу в воздухе. Крышка, которую мы плохо закрыли, отлетела. Изумрудная волна накрыла директора с головой.

Немая сцена.

На земле сидел Сан Саныч. Он был зеленым. Полностью. Белая кепка стала малахитовой. Усы превратились в зеленые кусты. Рядом в простыне путался Витька, похожий на привидение, которое только что вылезло из болота.

— К-к-кто это? — заикаясь, спросил директор.

И тут Витька, не выйдя из образа, замогильным голосом провыл: — Отдай мой галстук...

Сан Саныч икнул, закатил глаза и медленно осел на траву.

В окне девчачьей палаты зажегся свет. Высунулась лохматая голова Ленки Смирновой.

— Мальчики, вы идиоты? — спросила она. А потом увидела зеленого директора и начала хохотать. Так, что чуть не выпала из окна.

Утро было хмурым. Весь лагерь стоял на линейке. Мы с Витькой стояли отдельно, у флагштока. Витька был всё еще с зелеными пятнами на лице, которые не брало даже хозяйственное мыло.

Сан Саныч вышел на трибуну. Он был чисто выбрит (усов жалко), в новой кепке, но ухо предательски зеленело.

— Сегодня ночью, — начал он, и голос его дрогнул, — была пресечена попытка... диверсии.

Лагерь молчал. Все знали правду. Ленка Смирнова смотрела на меня, и в её глазах я видел не ехидство, а... уважение? Серьезно, уважение.

— Виновники понесут наказание, — продолжал директор. — Они будут красить забор. Весь. От ворот до столовой. Зеленой краской.

Мы с Витькой переглянулись. Это было лучше, чем исключение.

— Но должен отметить, — Сан Саныч вдруг хитро прищурился, — костюм был неплох. Убедительный.

В строю кто-то хихикнул.

Следующие три дня мы красили забор. И знаете что? Нам помогали. Ленка Смирнова пришла первой.

— Двигайся, профессор, — сказала она, макая кисть в ведро. — Ты красишь криво. — Я художник, я так вижу, — огрызнулся я, но кисть подвинул.

Она встала рядом, плечом к плечу. Её рыжие волосы пахли земляничным мылом, а на носу красовалось зеленое пятнышко.

— Мир? — спросила она. — Перемирие, — поправил я. — До конца смены.

Она улыбнулась, и я понял, что пропал. Зеленая краска, зеленый забор, зеленые глаза Смирновой. Кажется, это был мой любимый цвет.

А Сан Саныч, проходя мимо нас, каждый раз поправлял кепку и тихонько напевал: «А нам всё равно, а нам всё равно...». Оказалось, он нормальный мужик. Только пугать его больше не надо. Сердце у него слабое, да и кепок запасных мало.

Когда мы уезжали, Витька подарил Ленке лягушку. Настоящую. И она даже не визжала. Только сказала, что назовет её Фантомасом. В честь нас.

Примечание: Песня «А нам всё равно» из к/ф «Бриллиантовая рука» вышла в 1968 году, поэтому директор вполне мог её напевать в 1987 году. Паста «Поморин» действительно была популярна в СССР.