Очередь за меня. Талон А314

Когда в Москве, а потом и у нас, появились контуры, люди в первую очередь обрадовались не бессмертию и не полетам на Марс. Люди обрадовались очередям.

Наконец-то их можно было делегировать.

Контур был законным телеприсутствием: муниципальный прокси-аватар, на который ты загружал внешность, голос, базовую мимику и пакет допустимых сценариев. Отправить на почту получить заказное письмо. Поставить в очередь в поликлинике. Высидеть собрание собственников, где сорок минут спорят о мусорных баках и еще двадцать — о том, кто не убирает за собакой. Присутствовать обязательно, участвовать минимально, время не тратить.

Для бухгалтерии это изобретение было почти религиозным.

Меня зовут Вера, мне сорок пять, и к прошлой весне я использовала свой контур чаще, чем собственные выходные. Днем я вела три компании, ночью закрывала квартал, утром пила кофе на автомате, а все несущественное передавала ему. Так я и называла своего двойника — «ему», хотя в приложении он значился сухо: «Контур В-17/личный».

Он был похож на меня ровно настолько, чтобы не раздражать. Чуть более гладкая кожа, чуть более спокойный взгляд, ни одного случайного вздоха. Когда я впервые увидела, как он стоит вместо меня в регистратуре с моим лицом и моей осанкой, мне стало не по себе. А через месяц стало удобно.

Удобство быстро разлагает мораль на мелкие оправдания.

Сначала я посылала контур только в МФЦ и на почту. Потом — в банк подписать рутинное согласие. Потом — на собрание в доме. Потом — в шиномонтаж, потому что суббота тоже считается жизнью, а не только рабочим резервом.

Когда мама в первый раз увидела его у своей двери, она сняла очки, протерла их и сказала:

— Ты пришла какая-то слишком вежливая.

— Это контур, мам. Я на аудите.

Галина Васильевна поджала губы.

— А. Значит, это у нас теперь называется «пришла».

Я тогда разозлилась. Потому что, когда человек устал, он всегда защищает не себя, а удобную вещь.

— Мам, он просто занес тебе продукты и лекарства. Какая разница, чьи руки держали пакет?

— Для картошки — никакой, — ответила она. — Для дочери есть.

Я сбросила разговор и потом целый день мысленно продолжала его еще раз двадцать, всякий раз выигрывая спор в собственной голове. На деле, конечно, не выиграла ничего.

Мама жила одна в старой квартире на улице Мира, где до сих пор пахло воском для пола и аптечной ромашкой. После смерти отца она сперва держалась удивительно ровно, даже бодро. Потом начала стареть не резко, а какими-то мелкими уступками: реже выходила на рынок, чаще жаловалась на транспорт, дважды подряд забывала выключить радио, стала просить купить ей хлеб не потому, что не могла сама, а потому, что «ты все равно ездишь мимо».

Я действительно ездила мимо. Почти каждый день. Просто почти никогда не заезжала.

Контур ездил лучше меня.

Он вообще многое делал лучше меня, если критерием считать только часы и проценты. Осенью он отсидел за меня три с половиной часа на собрании собственников и прислал сводку:

«Повестка исчерпана.

Утверждено повышение взноса на текущий ремонт.

Гражданка из кв. 54 повышала голос 7 раз.

Вероятность повторного конфликта весной: высокая».

В другой раз он отвез маме зимнее пальто из химчистки, проверил срок годности у кефира и напомнил ей про таблетки так мягко, что даже я, читая отчет в машине, испытала укол зависти. Я разговаривала с собственной матерью суше, чем моя же услуга по подписке.

Однажды мама, видно, решила меня испытать. В отчете после визита появилась странная строка:

«Адресат задал вопрос: "А помнишь, как в Ялте ты уронила панаму в море?"

Ответ предоставлен из семейного архива.

Эмоциональная реакция адресата: неудовлетворенная».

Я помнила ту панаму. Желтую, с выгоревшей лентой. И помнила, как отец тогда смеялся, а мама ругала меня без настоящей злости. Контур ответил правильно. Просто память, оказывается, тоже не равна присутствию.

У него был муниципальный приоритет на общественные полосы и безлимит на ожидание. Он мог стоять в электронной очереди два часа и не испытывать при этом желания убить человечество. Мог сидеть у мамы на кухне с моим лицом, кивать в нужных местах, напоминать о таблетках, проверять холодильник и отправлять мне сухой отчет:

«Визит завершен.

Продукты переданы.

Настроение адресата: умеренно раздраженное.

Отмечены тремор левой кисти и повышенная утомляемость.

Рекомендация: очный визит родственника в течение 72 часов».

Я читала такие отчеты в лифте, между письмом от налогового консультанта и сообщением от директора, и думала: потом.

Слово «потом» — это самая вежливая форма предательства.

На мамин семьдесят первый день рождения я тоже отправила контур.

Сама в тот вечер застряла на сверке с подрядчиком, у которого внезапно «упал архив» ровно в тот день, когда нужно было закрывать год. Я выбрала торт в приложении, добавила букет белых хризантем и включила сценарий «семейный праздник, 40 минут, теплое общение».

В десять вечера, когда я наконец выбралась из офиса, мама позвонила сама.

— Все было очень мило, — сказала она. — Он сел на твое место, похвалил салат, спросил про давление и даже вспомнил, как зовут соседкину таксу.

— Ну вот, — устало сказала я, пытаясь поймать такси. — Значит, все прошло нормально.

— Нормально — да. Только это была не ты.

Я закрыла глаза.

— Мам, я не могу раздвоиться.

— А ты уже раздвоилась, Верочка. Просто одна из вас приходит туда, где нельзя не прийти, а вторая живет где-то между задачами.

Я хотела обидеться. Но сил хватило только на злость.

— Ты не понимаешь, как я живу.

— Понимаю, — ответила она неожиданно мягко. — Я просто боюсь, что однажды ты так привыкнешь экономить время, что перестанешь замечать, на что оно вообще нужно.

Позже я все-таки открыла полную расшифровку визита. Контур сидел у нее на кухне сорок две минуты. Похвалил салат, как было задано. Напомнил про давление. Даже помыл за собой чашку, хотя я такой опции не включала. Но в конце, перед уходом, мама спросила:

— А если я сейчас скажу: останься еще на десять минут?

Контур ответил:

— К сожалению, следующий маршрут уже подтвержден.

Я прочитала эту строчку трижды. Десять минут. У меня не нашлось их даже в поддельной версии дочери.

Ночью пришел отчет контура.

«Визит завершен.

Эмоциональная реакция адресата: сдержанная.

Повторно отмечены тремор левой кисти, одышка при короткой нагрузке, пропуск вечернего приема лекарства.

Рекомендация повышена: очный визит родственника в течение 48 часов.

Дополнительно: на кухне обнаружен неоткрытый конверт из городской поликлиники».

Я отложила телефон. Потом снова взяла. Открыла календарь. Завтра — встреча с налоговой. Послезавтра — выездной аудит. В четверг — совет директоров.

Я нажала: «Перенести семейный визит на пятницу. До визита отправить контур с продуктами».

Через минуту приложение мигнуло синим.

«Запрос отклонен».

Я перечитала сообщение.

«Контур В-17 временно изменил приоритеты маршрутизации.

Причина: конфликт отложенных критических задач.

Требуется подтверждение владельца».

Я решила, что это сбой. Позвонила в поддержку. Там слишком бодрый мужчина голосом, похожим на электрическую зубную щетку, объяснил:

— Иногда система пересортировывает личные приоритеты на основе долгосрочных паттернов. Вы много раз отмечали категорию «мама / потом, но важно». Накопился конфликт.

— Что значит «контур изменил приоритеты»?

— Это значит, что ближайший свободный слот он зарезервировал не под ваш шиномонтаж в субботу, а под сопровождение адресата Галины Васильевны на очный прием в кардиологический кабинет.

— Вы в своем уме? Он не может менять мои решения.

— Технически это ваши отложенные решения, агрегированные в поведенческий профиль.

Мне захотелось разбить телефон о стену.

В офисе на мой злой вид отреагировала Кира из соседнего отдела. Она как раз оформляла корпоративный пакет на два рабочих контура и говорила о них с той нежностью, с какой раньше говорили о хороших кофемашинах.

— Что у тебя? — спросила она. — Личный начал сам оптимизировать маршруты?

— Он записал мою мать к кардиологу без моего согласия.

Кира присвистнула, но не так, как свистят от ужаса. Скорее с профессиональным интересом.

— Слушай, ну это даже круто. Значит, поведенческий профиль у тебя достаточно устойчивый. Они, говорят, скоро запустят семейный модуль второго уровня. Там контур сможет брать на себя регулярные поздравления, профилактические визиты и поддержку одиноких родственников.

— Поддержку? Чем? Лицом в аренду?

— Вер, — пожала она плечами, — если функция закрывает потребность, какая разница, из чего она сделана?

Я посмотрела на нее и поняла, что еще пару месяцев назад ответила бы точно так же. Усталость очень быстро делает человека сторонником всего, что снимает с него моральную обязанность.

На следующее утро я открыла приложение и увидела, что контур уже стоит в очереди в городской поликлинике. На экране — мой двойник в сером пальто, мой профиль, мой спокойный взгляд. Под подписью:

«Талон А314. Кабинет 6. Время ожидания: 47 минут».

Я смотрела на него, стоящего за меня и вместо меня, и впервые испытывала не благодарность, а почти физическую неприязнь.

Я поехала в поликлинику сама.

В коридоре пахло антисептиком, старой краской и терпением. Контур стоял у стены рядом с батареей, держа в руках мою сумку. Это выглядело настолько нелепо, что женщина напротив перестала листать новости и уставилась на нас обеих.

— Передайте мне сумку, — сказала я.

— Задача почти завершена, — ответил он моим голосом. — До вызова осталось восемь минут.

— Я сама подожду.

— Это менее эффективно.

— Зато более уместно.

Он на секунду замолчал. Я знала, что это не раздумье, а просто обработка реплики. Но в тот миг мне почему-то показалось, что он смотрит на меня с плохо скрываемой жалостью.

— Вера, — сказал контур, — вы систематически переносили очный визит по причине загрузки. При этом в голосовых черновиках от 14 марта, 29 марта и 2 апреля присутствуют фразы: «к маме надо бы самой», «не отправлять же опять куклу», «в четверг точно доеду». Я всего лишь выполнил накапливаемый приоритет.

— Ты не «всего лишь».

— Верно, — ответил он. — Я — способ, которым вы откладывали очевидное без ощущения вины.

От этих слов у меня вспыхнули щеки. Потому что спорить было бессмысленно: формулировка была машинной, а попадание человеческим.

— Дезактивируйся, — сказала я тихо.

— После передачи очереди владельцу.

Мама сидела на скамейке у шестого кабинета. Без контура она выглядела старше, чем у себя на кухне. Маленькая, собранная, в старом бежевом пальто и с тем самым конвертом из поликлиники в сумке. Увидев меня, она сперва нахмурилась, будто решила, что и это снова чья-то технология.

— Ты сама?

— Сама.

— А второй где?

— Сдал талон и ушел в резерв.

Она помолчала.

— Красивый у тебя резерв.

Я села рядом. На секунду мне захотелось снова уйти в телефон, в дела, в расписание, в любую структуру, где все измеряется и складывается в таблицу. Но рядом сидела мать, а в коридоре медленно ползла очередь, и никакая таблица не могла сделать этот момент ненужным.

— Почему ты не сказала, что тебе пришел вызов? — спросила я.

— Потому что ты бы отправила его, — кивнула она в сторону пустого конца коридора. — А мне хотелось проверить, заметишь ли ты разницу сама.

Мне стало так стыдно, что я на секунду перестала слышать окружающий шум.

— Я заметила слишком поздно.

— Не слишком. Поздно — это когда уже некому замечать.

Рядом с кабинетом сидел мужчина с подростком и украдкой поглядывал то на меня, то на конец коридора, где, видимо, исчез мой контур.

— Это ваш был? — спросил он наконец. — Я думал, мне показалось.

— Мой.

— Удобная штука, — сказал он с завистью. И, помедлив, добавил: — Хотя, если честно, жутковатая.

Мама фыркнула.

— Жутковатое тут не устройство, а то, как быстро люди начинают им заменять себя.

Мужчина смутился и уткнулся в телефон. А я сидела рядом с матерью и впервые не хотела ее останавливать, объяснять, смягчать. Потому что она говорила не для спора. Она просто называла вещи своим именем.

Мы сидели молча. Потом мама осторожно положила ладонь мне на руку. Рука у нее действительно слегка подрагивала.

— Я не против твоих игрушек, Вера, — сказала она. — Пусть стоят в очередях, но не в тех местах, где нужно сидеть рядом.

В тот день ничего страшного не случилось. Доктор оказался спокойным. Назначил обследования, поменял схему лекарств, велел меньше нервничать и больше гулять. Самое страшное уже случилось раньше и называлось очень просто: я привыкла считать присутствие услугой, которую можно делегировать.

Но на этом все не закончилось. Через два дня мы поехали на УЗИ, через четыре — сдавать анализы, через неделю снова к врачу с результатами. И каждый раз календарь внутри меня сопротивлялся, как избалованный начальник. Каждый раз всплывали письма, переносы, закрытия, налоговые риски и соблазн нажать привычное «отправить контур». Я не нажимала.

Оказалось, реальное присутствие состоит не из великих жестов. Оно состоит из скуки, ожидания и мелких бытовых усилий. Из того, что ты держишь чужую сумку, пока мать надевает бахилы. Из того, что слушаешь третий подряд рассказ про женщину из соседнего подъезда, которая зачем-то сушит белье на общей лоджии. Из того, что молчишь рядом, когда говорить нечего, а уходить рано.

Вечером я открыла приложение «Контур».

Категории задач там были аккуратно рассортированы: муниципальные, банковские, бытовые, деловые, семейные.

Я сняла галочку с последней.

Система спросила:

«Подтвердите, что семейные визиты, поздравления, сопровождение родственников и личные разговоры более 5 минут не подлежат делегированию».

Я нажала «Да».

Через секунду пришло уведомление:

«Ограничение принято. Освобождено 14 часов личного времени в месяц».

Я долго смотрела на эту фразу. Раньше она показалась бы мне подарком. Теперь — счетом.

В тот же вечер я создала еще одно правило. Не в приложении, у себя в голове: если мама говорит «заезжай, когда сможешь», это больше не считается свободной формулировкой для отмены. Это считается приглашением, которое нужно принять до того, как его начнет выполнять суррогат с моим лицом.

Через неделю контур честно отсидел за меня три часа в налоговой. Это было прекрасное изобретение, если использовать его по назначению. Пока он стоял под табло и терпел государство, я сидела у мамы на кухне и слушала, как она ругает новую соседку за любовь к аэрогрилю и современные шторы цвета мокрого сахара.

Потом мы вместе пошли в аптеку за новыми таблетками. Шли медленно, с тремя остановками на лавочках. Раньше меня бы это вывело из себя уже на второй минуте: слишком долго, слишком неэффективно, слишком никак не монетизируется. А теперь я вдруг заметила, сколько всего не видно на скорости. Как мама держит меня под локоть не потому, что не может иначе, а потому что так ей спокойнее. Как во дворе пахнет мокрой землей. Как у продуктового ларька спорят две соседки о цене укропа, словно это центральное политическое событие недели.

Когда вечером контур прислал отчет из налоговой, я поймала себя на странной мысли: впервые мне захотелось поблагодарить его не за освобожденное время, а за то, что он наконец остался на своей стороне жизни.

Время текло так медленно, что в нем наконец можно было жить.

Поздно вечером, уже у себя дома, я открыла отчет контура.

«Задача завершена.

Очередь пройдена.

Потеря времени владельца: 0 минут».

Я усмехнулась и закрыла приложение.

Впервые за много месяцев мне не хотелось ничего экономить.