РАЗГОВОР ХВОСТА И ВЗГЛЯДА

РАЗГОВОР ХВОСТА И ВЗГЛЯДА

Дом пах стариками. Не той затхлой старостью, которой пугают в больницах, а уютной: сушеными яблоками, валерьянкой и шерстяными носками, которые сушились на батарее.

Грей проснулся от того, что в нос ударил запах овсянки. Он тут же вскочил, цокая когтями по истертому линолеуму. Ему было девять лет — для овчарки с примесью дворняги возраст почтенный, но каждое утро Грей забывал о ревматизме.

— Встал? — прохрипел Петрович, шаркая в кухню. — Ну, доброе утро, бродяга.

Хвост Грея жил отдельной жизнью. Он начал отбивать дробь по косяку двери: тук-тук-тук. «Я здесь! Я проснулся! Ты проснулся! Мы живы! Еда!» — телеграфировал хвост.

На холодильнике «ЗиЛ», который гудел, как взлетающий бомбардировщик, открылся один желтый глаз. Маркиз даже не пошевелился. Он лежал в позе египетского сфинкса, у которого отобрали пирамиду и выдали взамен пыльную кухню в пригороде. Его взгляд выражал вселенскую усталость от собачьего энтузиазма.

«Суета», — читалось в этом взгляде.

— И тебе привет, Ваше Величество, — Петрович поставил миску с кашей на пол.

Грей набросился на еду, разбрызгивая овсянку. Маркиз спрыгнул мягко, как тень. Понюхал свою порцию. Посмотрел на Петровича с укоризной: мол, опять без паштета? Вздохнул и начал есть — медленно, с достоинством, словно делал одолжение всей пищевой промышленности.

Грей уже вылизал миску до блеска и теперь сидел у ног хозяина, преданно заглядывая в глаза. Если бы Петрович сейчас приказал прыгнуть в огонь, Грей прыгнул бы, не спрашивая зачем.

— Хорошие вы мои, — Петрович потрепал пса за ухом, а кота — по спинке.

И тут чашка выпала из рук хозяина.

Она не разбилась. Просто покатилась по полу, оставляя чайную лужу. Петрович странно охнул, схватился за грудь и медленно, как подкошенный дуб, осел на стул, а со стула — на пол.

— Гав! — Грей отскочил, потом бросился к хозяину.

Он лизал ему лицо, руки, скулил, тыкался мокрым носом в щеку. «Вставай! Не лежи! Поиграй! Накажи! Только не молчи!» — паниковал пёс. Его хвост поджался, уши прилипли к голове. Запах беды — острый, кислый запах страха — заполнил кухню.

Маркиз не издал ни звука. Он запрыгнул на кухонный стол (строжайшее табу при Петровиче, но сейчас законы рухнули). Он сел и смотрел. Его зрачки расширились, поглощая желтую радужку. Он не мешал. Он наблюдал, как Петрович пытается достать телефон.

Когда приехали люди в синих робах, Грей чуть не сошел с ума. Он кидался на них, защищая лежащего хозяина, пока один из врачей не прикрикнул: — Уберите собаку, или мы не сможем работать!

Петрович, серый как пепел, прошептал: — Грей... Место. Свои.

Пёс рухнул на пол, скуля. Его трясло. Чужие люди делали больно — кололи, давили, поднимали. Потом они погрузили Петровича на носилки.

— А со зверьем что? — спросил водитель. — Оклемается дед, вернется. Вода есть, — буркнул врач.

Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Снаружи завыла сирена, удаляясь все дальше и дальше.

В доме повисла тишина. Такая плотная, что, казалось, ее можно резать ножом.

Грей бросился к двери. Он царапал доски когтями, выл, хватал зубами старый поводок, висевший на вешалке, и тянул его, словно мог притянуть хозяина обратно.

«Он ушел! Он бросил! Я плохой! Я не уберег!» — билась мысль в собачьей голове.

— Прекрати, — тихое шипение раздалось сверху.

Маркиз сидел на шкафу в прихожей. Его хвост нервно подергивался — единственный признак волнения.

Грей залаял на него: — Тебе все равно! Ты бесчувственный кусок шерсти! Его нет! Он ушел, как Анна!

Семь лет назад, когда не стало Анны, жены Петровича, Грей был молодым псом. Он тогда выл три дня, не ел, не пил, хотел умереть под её кроватью. Он помнил тот ужас — запах земли и навсегда уходящих ног.

Маркиз спрыгнул на комод. В его глазах не было паники. В них была древняя, холодная мудрость.

— Он вернется, — сказал Кот. Не словами, конечно. Взглядом. Позой.

— Откуда ты знаешь? — скулил Грей, нарезая круги. — Почему ты не плачешь? Почему не зовешь его?

Маркиз прикрыл глаза.

Он помнил Анну. Когда она умирала, Грей бегал по двору и лаял на луну, пытаясь отогнать смерть. А Маркиз лежал у неё на груди. Он чувствовал, как замедляется её сердце. Он мурлыкал, создавая вибрацию, чтобы ей было не так страшно уходить в темноту. Он принял её последний вздох.

Кошки не живут в моменте. Кошки живут в вечности.

«Ты суетишься, потому что боишься, что он забудет тебя, — думал Маркиз, глядя на мечущегося пса. — Ты виляешь хвостом, чтобы напомнить о себе. Твоя любовь — это страх потери».

Кот спрыгнул на пол и подошел к миске с водой. Попил. Громко, демонстративно.

— Если мы умрем от обезвоживания, кто его встретит? — читалось в этом жесте.

Грей остановился. Тяжело дыша, он посмотрел на кота. Маркиз подошел к двери и лег поперек порога. Не царапал. Не выл. Просто лег, превратившись в черный камень.

«Я буду держать этот дом, пока он не придет. Я буду якорем. Мое спокойствие притянет его обратно», — говорил этот силуэт.

Прошло десять часов. Стемнело. Грей лежал рядом с котом, положив морду на лапы. Он устал бояться. Он смотрел на Маркиза, который, казалось, даже не моргал, глядя в темноту коридора.

«Почему ты смотришь на него так... свысока? — думал пёс. — Даже когда он гладит тебя, ты отворачиваешься».

Если бы Маркиз мог ответить, он бы сказал: «Я смотрю не свысока. Я смотрю с печалью. Вы, собаки, счастливы, потому что каждый раз, когда хозяин выходит за дверь, вы прощаетесь навсегда, а когда возвращается — воскресаете. Для вас каждое „Здравствуй“ — это чудо. А я... я знаю, что однажды дверь не откроется. Я знаю это каждую секунду. И мое презрение — это броня. Если я не буду смотреть на него как на бога, мне будет не так больно, когда он уйдет».

Шорох шин.

Уши Грея взлетели вверх. Маркиз лишь дернул кончиком уха. Он услышал это еще минуту назад.

Тяжелые шаги. Скрип калитки.

Ключ повернулся в замке.

Грей взвизгнул так, что зазвенела люстра. Он бросился на дверь всей массой, сшибая коврики.

Дверь открылась. На пороге стоял Петрович — бледный, пахнущий лекарствами, но живой. Рядом стояла соседка, тетя Валя, которая привезла его из больницы под расписку.

— Ну, тихо, тихо, черт лохматый! — Петрович смеялся, хотя слезы текли по его щекам.

Грей прыгал. Его хвост описывал пропеллер. Он скулил, хрюкал, лизал руки, ботинки, пальто. «Ты вернулся! Ты здесь! Я люблю тебя! Я ждал! Я самый хороший мальчик!» — кричало каждое движение пса.

Петрович опустился на колени, обнимая собачью голову.

— Живы... Не бросил вас...

А потом он поднял глаза.

В коридоре, в трех шагах от этой кучи-малы, сидел Маркиз. Он сидел идеально ровно, обернув хвост вокруг лап.

Он смотрел на Петровича с легким, едва уловимым прищуром. В этом взгляде было всё: и укор («Шляешься где попало, а мне нервничать»), и скепсис («Ну и чего ты разлегся на полу?»), и то самое философское презрение.

Петрович протянул к нему руку: — Маркиз... Иди сюда, старый ворчун.

Кот выдержал паузу. Ровно такую, чтобы показать: он не побежит по первому зову. Он — личность. Он независим.

А потом он подошел. Мягко боднул Петровича головой в ладонь и тут же отошел, сев спиной к хозяину.

— Видишь, Валь? — шмыгнул носом Петрович. — Пёс радуется, что я вернулся. А кот... Кот делает вид, что разрешает мне жить здесь дальше.

Тетя Валя засмеялась.

Грей продолжал вилять хвостом, выбивая пыль из штанов хозяина. Ему было не до философии. Его мир снова стал целым.

А Маркиз, сидя спиной, медленно прикрыл глаза. На самом деле, он дрожал. Мелкой-мелкой дрожью, которую никто не видел под черной шерстью.

«Ты вернулся, — думал кот. — Спасибо. Но я никогда не покажу тебе, как мне было страшно. Потому что кто-то в этом доме должен оставаться взрослым».

Примечание: Эта история — художественный вымысел, но психология животных описана на основе реальных наблюдений зоопсихологов. Собаки воспринимают хозяина как родителя и вожака стаи, их эмоции экстравертны. Кошки воспринимают человека как партнера или ресурс, их привязанность проявляется через контроль территории и нахождение рядом.