Тридцать лет молчания

Тридцать лет молчания

Снег бил в лицо, как песок. Он не падал, а летел горизонтально, забивая глаза, ноздри, пробираясь за шиворот тулупа. Великая метель, как потом назовут её синоптики. Но тогда это была просто белая стена, за которой исчез мир.

Иван Петрович стоял у окна, привычно заложив руки за спину. Бушлат на нем — тот самый, армейский, штопаный-перештопаный — грел плечи, но холод пробирался не снаружи. Холод шел оттуда, где заканчивался его участок.

Там стоял Забор.

Именно так, с большой буквы. Не просто ограда, а памятник человеческому упрямству. Тридцать лет назад он был гордостью Ивана: двухметровый, из корабельной доски, пропитанный отработкой так, что чернел на солнце, как смола. Теперь же это был кривой, гнилой частокол, похожий на зубы древнего дракона. Столбы покосились, доски посерели и пошли трещинами, но забор стоял. Держался на честном слове и ненависти двух стариков.

— Скрипишь? — буркнул Иван, глядя, как порыв ветра сотрясает конструкцию. — Ну скрипи, скрипи. Меня переживешь, ирода кусок.

За забором угадывалась крыша соседского дома. Там жил Николай. «Колька-интеллигент», как звал его Иван про себя. Бывший друг. Бывший кум. Нынешний враг №1.

Ветер взвыл в трубе, словно раненый зверь. Лампочка под потолком мигнула раз, другой и погасла. Дом погрузился в серые сумерки.

— Началось, — выдохнул Иван.

Он на ощупь нашел на печи коробок спичек. Чиркнул. Огонек выхватил из темноты иконостас в углу и фотографию Анны в черной рамке. Анна смотрела строго и чуть печально.

— Не смотри так, Анюта, — сказал ей Иван. — Не я эту кашу заварил.

Хотя знал: врет. И она знает, что врет. Тридцать лет назад именно он, Иван, с пеной у рта доказывал замерщику, что колышек должен стоять вот здесь, а не на полметра левее. Николай тогда только очки поправлял растерянно: «Ваня, да бог с ним, с метром этим, мы ж картошку вместе сажаем». А Иван уперся. Принцип.

Иван накинул бушлат, сунул ноги в валенки и вышел на крыльцо. Буря ударила в грудь с такой силой, что перехватило дыхание. Мир исчез. Не было ни улицы, ни леса, ни неба — только белая круговерть, воющая на тысячу голосов.

Нужно было запустить генератор. Иван был хозяйственным мужиком, «кулаком», как шипели завистники. У него всегда был запас: дрова на две зимы, тушенка в погребе, бензин в канистрах.

В сарае пахло маслом и бензином. Генератор, старенькая «Хонда», затарахтел с третьего рывка. Свет в окнах дома загорелся теплым, желтым квадратом. Иван довольно крякнул.

Выйдя обратно, он машинально глянул в сторону соседа. Дом Николая стоял темным пятном. Ни огонька. «Небось, свечки жжет, экономист», — злорадно подумал Иван, но злорадство вышло каким-то вялым.

И тут раздался треск.

Звук был сухим и громким, как выстрел, даже сквозь вой ветра. Иван замер. Сквозь пелену снега он увидел, как черная громада забора, тот самый «вечный» частокол, медленно, словно в замедленной съемке, кренится в сторону соседского двора.

— Куда?! — заорал Иван, ...перекрикивая ветер... ...непонятно зачем.... — Куда валишься, паразитина?!

Но забор не слушал. Он рухнул плашмя, подняв тучу снежной пыли. И рухнул он не просто на землю. Он накрыл собой крыльцо Николая. Старый, хлипкий навес соседа сложился под тяжестью пропитанных влагой досок, как карточный домик.

Иван стоял, вцепившись в перила своего крыльца. Сердце колотилось где-то в горле.

— Колька! — крикнул он, сам не зная зачем.

Тишина. Только ветер свистит в прорехах.

— Да чтоб тебя... — Иван сплюнул. — Анюта, ты это видишь? Это он сам виноват! Нечего было крыльцо из гнилушек строить!

Он шагнул назад, в тепло сеней. Взялся за ручку двери. Тепло манило. Там чайник, телевизор (если антенна не улетела), там покой.

«Ваня, да бог с ним, с метром этим...»

Иван зарычал, как старый пес. Схватил в углу лопату — тяжелую, снеговую, с железным кантом. Нахлобучил шапку глубже и шагнул в белую мглу.

Идти было всего метров двадцать, но это был путь на Эверест. Снег бил в лицо, залеплял глаза. Иван проваливался по пояс, матерился, выбирался и лез дальше. На месте забора теперь лежал бурелом. Острые обломки досок торчали, как пики.

Он добрался до крыльца соседа. Завал был страшный. Тяжелые столбы заблокировали дверь намертво.

— Коля! — заорал Иван, долбя лопатой по доскам. — Живой?!

Из-за двери донеслось глухое, как из бочки:

— Ваня? Это ты?

— Нет, Дед Мороз с подарками! — рявкнул Иван. — Отходи от двери, ломать буду!

Он работал лопатой и ломом, который нашел тут же, под снегом. Руки ныли, спину ломило, пот тек по спине ручьями, несмотря на мороз. Он отшвыривал тяжелые доски, которые сам же сколачивал тридцать лет назад. Вот эта, с сучком — он помнил её. Вот этот столб — он его гудроном мазал...

— Ненавижу, — хрипел Иван, выдирая гвозди. — Всю жизнь мне испортил, забор проклятый.

Наконец, ему удалось расчистить верх двери. Стекло в верхней части было разбито.

— Коля, руку давай! Лезь!

В проеме показалось лицо Николая Ильича. Без очков, растерянное, серое, как пыль. Он дрожал.

— Ваня... Я не могу. Ногу прижало.

— Чем прижало?

— Балкой от навеса. Когда забор упал...

Иван выругался так витиевато, что ветер на секунду, казалось, притих из уважения. Он понял: через верх не вытащить. Надо разбирать завал до земли.

Следующий час Иван не помнил. Он был машиной. Он рычал, грыз дерево, рвал его руками. Когда дверь наконец поддалась, он ввалился в темные, вымороженные сени соседа, как медведь в берлогу.

Николай сидел на полу, прислонившись к стене. Нога была неестественно вывернута, штанина пропиталась кровью.

— Ну что, интеллигенция, — тяжело дыша, просипел Иван. — Допрыгался?

— Спасибо, Ваня, — тихо сказал Николай. Зубы у него выбивали дробь.

— Молчи. Береги силы.

Иван подхватил соседа на руки. Тот оказался легким, как птица. «Одни кости, — с ужасом подумал Иван. — Чем он питается-то?»

Обратный путь был адом. Иван тащил Николая сквозь буран, проваливаясь в снег, падая, вставая. Николай стонал, но старался терпеть. Когда они ввалились в дом Ивана, оба упали на коврик в прихожей.

Час спустя в доме было тепло и пахло спиртом и йодом. Иван, обладавший навыками полевой медицины (армия не прошла даром), перевязал ногу соседа. Перелома вроде не было, сильный ушиб и рваная рана.

Николай сидел в кресле, укутанный в плед, и пил горячий чай с малиной. Очки, треснутые с одного края, он водрузил на нос.

— Генератор у тебя хороший, — сказал Николай, глядя на лампочку. — У меня-то провода оборвало сразу.

— У меня всё хорошее, — буркнул Иван, разливая по стопкам прозрачную жидкость. — Не то, что твой курятник. На, выпей. Для дезинфекции души.

Николай принял стопку дрожащей рукой. Выпил, закашлялся.

— Крепкая...

— Своя.

Они помолчали. Тишина была густой, но уже не враждебной. Она была наполнена звуками бури за окном и треском дров в печи.

— Ваня, — вдруг сказал Николай. — А ведь я письмо нашел. Вчера.

Иван напрягся.

— Какое письмо?

— Анино. В книге лежало. Я Есенина перечитывал, а там конверт.

Николай полез в карман пиджака, который висел на спинке стула. Достал пожелтевший конверт.

— Она мне написала за неделю до... до того, как ушла. Просила передать тебе, когда время придет. Видимо, пришло.

Иван взял конверт. Руки, которые час назад ломали бревна, теперь дрожали так, что он не мог подцепить клапан.

Внутри был листок из тетради в клеточку.

«Ваня. Если ты читаешь это, значит, вы с Колей снова разговариваете. Я знаю, что ты упрямый, как бык. Но послушай меня оттуда. Ты помнишь, как мы этот забор ставили? Ты тогда кричал, что Колька у нас метр земли украл. А ведь это я колышки переставила.»

Иван перестал дышать. Буквы плясали перед глазами.

«Замерщик пьяный был, намерил криво. Я увидела, что по его меткам наша яблоня к Коле отходит. И переставила колышки ночью. В нашу пользу. На полтора метра. Стыдно мне было признаться, Ваня. Ты так гордился, что землю отвоевал. А Коля знал. Он видел меня той ночью. И промолчал. Потому что любил нас обоих и не хотел, чтобы ты из-за яблони этой с ума сошел. Прости меня, Ванечка. И Колю прости. Снесите вы этот забор, бога ради.»

Иван опустил листок. В комнате было слышно только тиканье ходиков.

Он поднял глаза на Николая. Тот смотрел в пол, крутя в руках пустую стопку.

— Ты знал? — хрипло спросил Иван.

— Знал, — кивнул Николай. — Аня плакала тогда. Боялась твоего гнева. Ты же крутой был, горячий.

— И ты молчал? Тридцать лет молчал? Терпел, как я тебя вором называл?

— Я обещал ей, Ваня. Она сказала: «Если узнает, что я схитрила, разлюбит». Глупая была... Как тебя можно разлюбить?

Иван встал. Подошел к окну. Там, в темноте, бушевала стихия, ломая остатки проклятого забора. Тридцать лет. Тридцать лет он ненавидел лучшего друга за то, чего тот не совершал. Тридцать лет он охранял краденую землю, думая, что защищает свое.

— Старый я дурак, — сказал Иван, прижимая лоб к холодному стеклу. По морщинистой щеке поползла скупая, тяжелая слеза. — Какой же я дурак, Коля.

— Мы оба хороши, — вздохнул Николай. — Я ведь тоже из гордости не приходил. Думал: пусть сам поймет.

Иван повернулся. Подошел к столу, схватил бутылку и плеснул в стопки. Щедро, через край.

— За Аню, — сказал он. — И за то, чтобы этот забор... чтоб ему пусто было. Весной новый поставим. Сетку. Чтобы я видел, как ты чай пьешь.

— Сетку — это хорошо, — улыбнулся Николай. — Сетку можно.

Утром буря стихла. Метель улеглась, но небо все еще хмурилось..

Иван и Николай вышли на крыльцо. Между их домами больше не было черной стены. Лежал огромный сугроб, из которого торчали обломки гнилых досок. Пространство казалось огромным, единым, общим.

Иван прищурился на солнце.

— Слушай, Коль, — сказал он, опираясь на лопату. — А яблоня-то та... засохла пять лет назад. Спилил я её.

Николай поправил очки и усмехнулся:

— Засохла, Ваня. Всё тлен. А вот мы с тобой — живые. Заходи вечером. У меня наливка есть. Вишневая. Тридцать лет стояла, ждала.

— Зайду, — кивнул Иван. — Обязательно зайду. Только лопату возьму, тропинку пробить. Теперь-то путь открыт.