Венок для чужой матери

Венок для чужой матери

В квартире пахло валерьянкой и старой, слежавшейся пылью. Этот запах — сладковатый, тошный — всегда приходит вместе со смертью, и никакими форточками его не выгонишь. Вера вытерла руки о передник, поправила черную косынку и снова глянула на часы. Десять утра. Машину обещали к половине одиннадцатого.

— Не приедет он, — уверенно заявила тетя Шура, восседая на табурете в центре кухни как судья. — Вот помяни мое слово, Верка. Не приедет. Двадцать лет носа не казал, а тут, ишь, спохватится.

Вера промолчала. Она перебирала чайные ложки — алюминиевые, гнутые, с темным налетом времени. Анна Петровна берегла их, «парадные» мельхиоровые держала в серванте, да так и не достала ни разу. Теперь вот доставать придется. На поминки.

В дверь позвонили. Громко, требовательно, не так, как звонят свои. Вера вздрогнула, метнулась в прихожую.

На пороге стояли двое. Крепкие, в форменных куртках службы доставки. Они не вписывались в узкий, оклеенный выцветшими обоями коридорчик хрущевки.

— Квартира сорок два? Савельева Анна Петровна? — бас курьера ударил по ушам. — Да, — тихо сказала Вера. — Только она... — Примите доставку. Распишитесь вот здесь.

Они внесли его боком, с трудом развернувшись в дверях. Венок. Не просто венок, а какое-то архитектурное сооружение из живых роз. Темно-бордовые, почти черные бутоны, густая зелень, и широкая атласная лента с золотым тиснением.

Венок занял полкомнаты, заслонив собой и старенький трельяж, и вытертый ковер на стене. В убогой обстановке он смотрелся инородным телом, насмешкой.

Тетя Шура, приковылявшая из кухни, ахнула. — Батюшки... Это ж сколько денег-то? Вера подошла ближе. От роз пахло холодом и цветочным магазином. На ленте горело золото букв: «Прости. Люблю. Сын».

— Откупился, значит, — ядовито резюмировала Шура, поджав губы. — Сам не явился, так куст прислал. Стыдоба-то какая, Господи. Мать на макаронах сидела, штопала одни колготки по пять лет, а он веники шлет за тыщи.

Вера провела пальцем по бархатному лепестку. Игоря она помнила смутно — худой, вечно взъерошенный мальчишка с ободранными коленками. Двадцать лет назад он уехал в Москву, хлопнув вот этой самой дверью. Анна Петровна тогда слегла с давлением, но ни слова дурного про сына не сказала. «У него своя жизнь, Верочка, ему лететь надо». Вот и улетел.

Катафалк — старенький, дребезжащий «ПАЗик» — опоздал на двадцать минут. Зато следом за ним во двор въехал черный микроавтобус. Тонированный, чистый, он блестел под ноябрьским серым небом как лакированный ботинок.

Из водительской двери вышел мужчина. Высокий, в расстегнутом черном пальто. Вера мельком отметила — легко одет, простудится ведь. Ветер сегодня злой, с мокрым снегом.

— Я помогу, — глухо сказал он, подходя к мужикам из ритуального, которые курили у подъезда. Голос у него был низкий, с хрипотцой. Кепку он натянул на самые глаза.

— А вы кто будете? — подозрительно спросила тетя Шура, кутаясь в пуховой платок. — С ритуального, что ли? У нас оплачено только четверо грузчиков. — Водитель я, — бросил мужчина, не глядя на неё. — От фирмы. Венок этот... тяжелый. Помогу.

Гроб выносили молча. Подъезд был узким, на поворотах приходилось маневрировать. «Водитель» взялся за самый тяжелый угол — в ногах. Вера шла следом, неся крышку, и смотрела на его спину. Пальто дорогое, кашемировое, сразу видно. И ботинки кожаные, не по погоде тонкие. Странный какой-то водитель.

Когда гроб установили на постамент у подъезда для прощания, он отошел в сторону. Встал у березы, закурил. Руки у него дрожали. Вера заметила, как он сжал кулак, пытаясь унять дрожь.

Соседки — человек десять, все старушки-божьи одуванчики — сбились в кучку. — А сынок-то, сынок! — шептала Шура, но так, что слышал весь двор. — Не приехал! Ирод! — Занят, поди, — вздыхала баба Валя с первого этажа. — Бизнесмен же. Говорят, заводы у него. — Заводы! — фыркнула Шура. — Совести у него нет, а не заводы. Мать помирала — воды стакан не подал. Я ей, бывало, супу занесу, а она плачет: «Игорек звонил». Да толку-то с звонков? Деньги слал? Слал, говорят. А где они? Вон, пальто на ней — мое старое, перелицованное.

«Водитель» у березы дернулся, словно его ударили. Резко затянулся, так, что сигарета вспыхнула до самого фильтра. Вера нахмурилась. Что-то царапнуло в памяти — жест, поворот головы?

На кладбище ветер разошелся не на шутку. Сыпал мелкой ледяной крупой, сек лица. Яма чернела разверзнутой пастью в рыжей глине.

«Водитель» не уехал. Он стоял чуть поодаль, за памятником какого-то генерала, и смотрел. Не на гроб смотрел — на лицо Анны Петровны. Смерть её разгладила, убрала морщины скорби, сделала моложе.

Тетя Шура взяла слово. — Хороший была человек Анна Петровна, — затянула она привычную песню. — Мученица. Всю жизнь положила на сына, всё ему, всё для него. А получила что? Одиночество да стены голые. Бог ему судья, конечно, Игорю этому...

Вера увидела, как мужчина за памятником закрыл глаза. На его скулах заходили желваки. Тугие, жесткие комки мышц.

«Да что ж он так переживает-то? — подумала Вера. — Чужой же человек».

Когда начали бросать землю, он подошел первым. Нарушил порядок — сначала положено родне, потом друзьям. Но родни-то не было. Вера была просто соседкой, хоть и близкой. Шура — просто сплетницей.

Он взял горсть мокрой, холодной глины. Сжал её так, что костяшки пальцев побелели. И разжал ладонь над ямой. Глухо стукнуло о крышку. Раз, два, три.

— Прости, — одними губами сказал он. Вера стояла рядом, она услышала. Или прочитала по губам.

Поминки решили делать в недорогой столовой за углом. Денег, найденных в кошельке Анны Петровны, хватало впритык, но «Водитель» вдруг подошел к Вере, когда садились в автобус.

— Я довезу, — сказал он. — И... там все оплачено. В «Ромашке». Не переживайте. — Кем оплачено? — опешила Вера. — Фирмой. Входит в стоимость венка.

Врал. Вера видела, что врал. Глаза у него были серые, цвета осенней воды, и бесконечно усталые.

В столовой накрыли богато. Кутья, блины, нарезка, горячее. Старушки, отогревшись и выпив по первой, размякли, раскраснелись. Разговор снова свернул на любимую колею.

— А ведь какой мальчонка был! — вещала Шура, размахивая вилкой с наколотым огурцом. — Вежливый, тихий. «Здрасьте, теть Шур». А вырос — волчонок. Деньги людей портят, ой портят! Вот скажи, Вера, ну неужели у него сердце не екнуло? Мать в гробу, а он где-то шампанское пьет!

Мужчина, сидевший за отдельным маленьким столиком у выхода, вдруг с грохотом отодвинул стул. Звук прорезал гомон, как выстрел. Старушки замолчали.

Он подошел к их столу. Высокий, нависающий над ними как скала. Расстегнул пальто — под ним оказался дорогой, идеально сшитый костюм, только галстук был сбит набок, словно душил владельца.

— Хватит, — тихо сказал он. Но в этом «тихо» было столько стали, что Шура поперхнулась огурцом. — Чего «хватит»-то, милок? Ты шофер, вот и крути баранку, — попыталась она огрызнуться, но уже без прежнего задора.

Он не смотрел на Шуру. Он смотрел на портрет Анны Петровны с черной лентой, стоявший во главе стола. — Вы не знаете, — сказал он, и голос его дрогнул. — Вы ничего не знаете. Она сама запретила ему приезжать.

Повисла тишина. Слышно было, как жужжит лампа дневного света под потолком.

— Чего? — переспросила баба Валя. — Она сказала: «Не хочу, чтобы ты меня такой видел. Запомни молодой». Она была гордая. Слишком гордая. Деньги возвращала. Подарки отсылала обратно. Он приезжал. Год назад. Стоял под дверью три часа. Она не открыла. Сказала через дверь: «Уезжай, сынок. У меня все есть».

Он говорил отрывисто, рубя фразы. — Откуда ты знаешь-то? — прошептала Вера. Сердце у неё забилось где-то в горле.

Он не ответил. Полез во внутренний карман, достал пухлый белый конверт. Положил на стол перед Верой. — Здесь на памятник. И на ограду. И... раздайте тем, кто помогал.

Он развернулся и пошел к выходу. Быстро, широко шагая, словно убегая от погони.

— Стой! — крикнула Вера, вскакивая. Стул с грохотом упал. Она выбежала за ним на крыльцо. Ледяной ветер ударил в лицо, выбивая слезы.

Он уже садился в машину. Не в микроавтобус — тот уехал раньше. В черный, длинный седан, припаркованный в тени деревьев.

— Игорь! — крикнула Вера.

Он замер, держась за ручку двери. Обернулся. Фонарь над входом осветил его лицо — резкие тени, ввалившиеся щеки. Он поднял руку, чтобы поправить воротник, и машинально потер левую бровь.

В свете фонаря Вера отчетливо увидела маленький белый шрамик-галочку над его глазом. Тот самый. Он упал с велосипеда, когда ему было семь. Вера тогда сама мазала ему лоб зеленкой, пока Анна Петровна пила корвалол.

— Не поминайте лихом, теть Вер, — глухо сказал он.

Дверца хлопнула. Машина мягко уркнула мотором и плавно отчалила от тротуара, растворяясь в ноябрьской мгле.

Вера вернулась в зал. Там царило оцепенение. Тетя Шура сидела, прикрыв рот ладонью, и испуганно переводила взгляд с конверта на дверь.

— Кто это был-то? — спросила она шепотом. Вера подошла к столу, взяла конверт. Тяжелый. Она знала, что там хватит не на один памятник.

— Сын, — сказала Вера, глядя на портрет Анны Петровны. С фотографии та улыбалась, чуть прищурившись, словно знала какую-то тайну. — Сын это был. Блудный.

— Да как же... — начала было Шура, но осеклась.

Вера вспомнила его глаза. Серые, как осенняя вода. И полные такой тоски, которую никакими миллионами не зальешь.

— Идемте домой, бабоньки, — сказала Вера, чувствуя, как отпускает, наконец, тяжесть, висевшая в груди все эти три дня. — Идемте. Ему теперь ехать далеко.

А на кладбище, на свежем холмике, укрытом еловым лапником, лежал венок. Розы на морозе уже начали чернеть, но золото на ленте горело ярко, даже в сумерках. «Прости. Люблю. Сын». Теперь Вера знала: это была не цена откупа. Это была цена правды, которую они узнали слишком поздно.