ЗАГОВОР ХВОСТАТЫХ

ЗАГОВОР ХВОСТАТЫХ

Николай Петрович варил сосиски с таким видом, будто готовил приворотное зелье. Вода в эмалированной кастрюльке бурлила, выбрасывая на плиту мелкие горячие брызги. Пахло лавровым листом, черным перцем и чем-то неуловимо мясным — запахом забытого уюта, который в этой квартире выветрился три года назад, вместе с уходом Галины.

— Ну что, дармоеды? — Петрович постучал шумовкой по краю кастрюли. — Готовы?

Ответом ему была тишина, но тишина наэлектризованная, плотная. В дверном проеме кухни, словно часовые у мавзолея, застыли двое.

Слева сидел Василий. Рыжий, наглый, с рваным в уличных боях ухом. Он смотрел на хозяина с выражением легкого презрения, которое, впрочем, не мешало ему жадно сглатывать слюну. Справа переминался с лапы на лапу Мухтар — дворянин неопределенной породы, черный, с седой проседью на морде. Мухтар, в отличие от кота, страдал. Его глаза, полные вселенской скорби, говорили: «Хозяин, я не достоин, но дай, ради бога, дай».

Петрович вздохнул. Жилетка, пахнущая табаком и нафталином, привычно стянула грудь. Одиночество — это когда ты разговариваешь с котом, а тот даже не считает нужным мяукнуть в ответ.

Он выловил три сосиски. «Молочные», дорогие. По акции в «Пятерочке» урвал, радовался как ребенок. Две положил себе на тарелку с золотой каймой — ту самую, из праздничного сервиза. Одну, поменьше, разрезал пополам: половину в миску коту, половину — псу.

— Жрите, — беззлобно буркнул он, ставя тарелку на стол. Стол был высокий, дубовый, накрытый тяжелой плюшевой скатертью с бахромой — наследие советской роскоши.

И тут в дверь позвонили.

Звонок был резкий, требовательный. Петрович чертыхнулся. — Кого там нелегкая принесла? Почтальонша, что ли? С пенсией рано...

Он шаркающей походкой вышел в коридор. Животные остались на кухне. Петрович слышал, как цокают когти Мухтара по линолеуму, а потом что-то тихонько скрипнуло — та самая половица у холодильника, которую он всё собирался прибить.

У двери никого не было. Соседские мальчишки баловались, не иначе. Петрович постоял, прислушиваясь к гулу в подъезде, поправил замок и вернулся на кухню. Весь поход занял от силы минуты две.

Он вошел и замер.

Тарелка с золотой каймой стояла на месте. Гарнир — горка сероватых макарон — был нетронут. А сосисок не было.

Петрович моргнул. Снял очки, протер их краем жилетки, снова надел. Сосиски не появились. Исчезли бесследно, будто вознеслись на небеса.

— Так, — зловеще произнес Петрович. — Это что за фокусы?

В кухне было пусто. Ни кота, ни собаки. Только чуть качалась бахрома на скатерти.

— Василий! — рявкнул хозяин.

Тишина.

Петрович заглянул под стол. Пусто. Заглянул за холодильник. Никого. Он прошел в зал.

Василий спал на шкафу. Он лежал в позе ленивого сфинкса, глаза были плотно закрыты, а бока вздымались ровно и глубоко. «Я сплю уже три часа, хозяин, и мне снится сметана», — говорил весь его вид.

— Не притворяйся, рыжая морда! — Петрович потыкал в бок кота газетой. Василий приоткрыл один глаз, посмотрел мутным взором и демонстративно зевнул. Пасть была чистая. Запаха сосисок — ноль.

«Не достал бы», — подумал Петрович. Шкаф высокий, стол далеко. Кот, конечно, прыгучий, но сосиски горячие. Схватить и утащить на шкаф за две минуты? Нереально.

Тогда Мухтар.

Пса Петрович нашел в спальне. Тот пытался слиться с ковром под кроватью. Торчал только черный хвост, который мелко дрожал.

— А ну вылезай!

Мухтар выполз. Вид у него был такой, словно он лично продал родину за кусок колбасы. Он прижал уши, лег на брюхо и пополз к ногам хозяина.

— Ты? — грозно спросил Петрович.

Мухтар скулил. Но пасть у него тоже была чистая. И главное — стол. Стол высокий, собака старая. Мухтар уже год как на диван-то с трудом запрыгивает, артрит. Встать на задние лапы и дотянуться до середины столешницы? Исключено.

Петрович вернулся на кухню. Мистика. Барабашка, не иначе. Галина, бывало, шутила, что домовой у них сладкоежка, но чтоб сосиски...

Он сел на табурет и уставился на пустую тарелку. Обида, горькая и липкая, подступила к горлу. Дело было не в еде. Дело было в том, что его обманули. В собственном доме, те, кому он доверял.

— Эх вы, — прошептал он в пустоту. — Я же вам... как родным.

Взгляд его упал на пол. Солнце, уже клонившееся к закату, высветило на потертом линолеуме жирное пятнышко. Совсем маленькое, у самой ножки стола.

Петрович нахмурился. Нагнулся. Рядом с пятном лежал крохотный кусочек полиэтиленовой оболочки.

Он перевел взгляд на скатерть. Бахрома. Тяжелая, длинная бахрома свисала низко, почти до стула. А на сиденье стула, если присмотреться, виднелись две крошечные вмятины. От когтей.

В голове Петровича, как в детективе, сложился пазл.

Василий не мог утащить горячее на шкаф. Мухтар не мог дотянуться до стола. По одиночке они были бессильны.

Но если...

Если кот прыгнул на стул. Зацепил когтем бахрому. Потянул. Тарелка поехала. Сосиски упали на пол. А там их уже ждал Мухтар.

Петрович представил эту картину. Рыжий скидывает добычу, черный хватает её, обжигаясь, и тащит в укрытие. А потом... Они же поделили. Кот не стал бы помогать просто так. А пёс не смог бы съесть две сосиски за минуту — он бы подавился.

Значит, они ели вместе. Где-то там, под кроватью или за диваном. Союз меча и орала. Альянс голода и хитрости.

Петрович вдруг хмыкнул. Потом хихикнул. И через секунду уже хохотал, вытирая выступившие слезы.

— Ну, бандиты! — говорил он, хлопая себя по коленям. — Ну, артисты! Это ж надо, а? Сговорились! Против меня сговорились!

Смех вымывал обиду. Ему вдруг стало невероятно легко. Он был не один. У него была семья. Пусть хитрая, вороватая, мохнатая, но семья. Они общаются, они планируют, у них есть свои тайны от "папы".

В кухню осторожно заглянул Василий. Поняв, что гроза миновала, он вошел, задрав хвост трубой. Следом, все еще виновато горбясь, просочился Мухтар.

Петрович посмотрел на них. Строго сдвинул брови, но губы предательски дрожали в улыбке.

— Значит так, ОПГ "Хвосты", — сказал он, вставая. — За сообразительность — пять. За поведение — неуд.

Он подошел к холодильнику. Достал последнюю, "заначенную" на утро сосиску.

— Но так и быть. Раз уж у нас сегодня день единства и солидарности трудящихся...

Он разломил сосиску на три части. Одну — коту. Вторую — псу. Третью, подумав, сунул в рот себе.

Мухтар благодарно лизнул ему руку шершавым языком. Василий, проглотив свой кусок, боднул головой ногу хозяина и замурчал — громко, как трактор.

Петрович жевал холодную сосиску и смотрел на портрет жены на стене. Галина улыбалась. Ему показалось, что она подмигнула.

— Видишь, Галя, — прошептал он. — Не пропадем. Мы тут... держимся.

В квартире пахло лавровым листом и, наконец-то, домом.