Валентина Терешкова, первая женщина в космосе: «Чайка» не для открытки

Когда Валя впервые прыгнула и после приземления только стряхнула пыль с комбинезона, я поняла: эта девушка никогда не будет рассказывать о трудном сразу.

Многие любят потом вспоминать великих людей так, будто в них с самого начала мигал специальный свет, заметный даже с другого конца улицы. В случае с Валей это неправда. Ничего нарочито сияющего в ней не было. Она не входила в комнату как героиня, не говорила готовыми фразами, не умела производить впечатление ради самого впечатления. На фабрике таких ценили даже больше, чем шумных. Ткачихи вообще быстро распознают, кто из человека получится в деле. Валя получалась надежной. А надежность редко бывает театральной.

Мы познакомились в парашютном клубе. Я уже отпрыгала к тому времени свои первые страхи и считала себя почти опытной. Валя пришла без лишней суеты, в потертом плаще, с тем самым открытым лицом, которое многие потом будут рисовать на плакатах. Но я-то помню другое: как она слушала инструктора Бурлакова, не перебивая и не изображая восторг. Он рассказывал про укладку, про стропы, про ошибки, которые не прощаются в воздухе, а она стояла так, будто примеряла к себе не романтику неба, а порядок действий.

После первого прыжка девчонки обычно говорят много. Или смеются до слез. Или, наоборот, дрожат, хотя стараются держаться. Валя поднялась с земли, отряхнула колени и сказала только:

— Нормально.

Я даже разозлилась.

— Это все? Нормально?

Она посмотрела на меня чуть удивленно.

— А что еще? Прыгнула ведь.

В тот день мне показалось, что она жадничает на слова. Позже я поняла: она не жадничала. Она просто не привыкла выносить наружу больше, чем нужно. Это очень полезное качество и для неба, и для жизни. Но жить рядом с таким человеком бывает тревожно. Потому что если ему и вправду тяжело, ты узнаешь об этом не сразу.

Мы обе работали, обе спешили между обычной советской жизнью и тем небом, которое держалось у нас на выходных, в распорядке клуба и в запахе аэродромной пыли. Валя после смены на текстильном приходила уставшая, но никогда не строила из этого заслугу. Нинка, наша общая знакомая, вечно возмущалась:

— Вот как можно после фабрики еще и прыгать хотеть?

Валя пожимала плечами.

— А когда тогда жить?

Это, может, и звучало просто. Но в ней уже была та внутренняя мера, которую потом вся страна примет за редкую отвагу. На самом деле сперва это была просто привычка не лениться душой.

Инструктор Бурлаков к ней присматривался особенно. Он вообще умел видеть в человеке не блеск, а запас прочности. Однажды после очередного занятия, когда остальные уже спорили, кто как держался в воздухе, он сказал мне в сторону:

— Терешкова не для показного спорта.

— А для какого?

— Для такого, где сначала терпят, а потом делают.

Я тогда не спросила, что он имеет в виду. А надо было. Потому что именно так у Вали и было устроено все главное.

В ее доме я бывала несколько раз. Мать — женщина с очень прямыми руками и тем особым молчанием, которое сразу выдает долгую трудовую жизнь. Там никто не жил красивыми словами. Там чай наливали крепко, хлеб резали ровно, а если кто-то что-то обещал, то лучше было бы потом выполнить. Мне кажется, именно оттуда Валя и вынесла свою внутреннюю собранность. У нее вообще многое было не от книг и речей, а от дома, где нельзя разбрасываться ни силами, ни жалостью к себе.

Когда впервые пошли слухи о наборе женщин для какой-то особой подготовки, мы, конечно, говорили об этом почти как о сказке. Космос тогда уже вошел в жизнь как что-то огромное, но все еще слегка недоступное для нормального разговора. Гагарин был в каждом доме, Титов — тоже, небо уже перестало быть просто небом, оно стало частью эпохи. Но чтобы женщина? Из наших? Из клуба? С фабрики? Это казалось странным даже не потому, что невозможно, а потому, что слишком большое вдруг заглянуло в обычную комнату.

Валя тогда не рассказывала лишнего. По ней вообще трудно было понять, когда внутри нее начинается решение. Снаружи она оставалась той же: работала, прыгала, коротко улыбалась, поправляла волосы за ухо, если ветер с площадки раздувал все лицо. Но однажды она сказала мне после тренировки:

— Если позовут, я пойду.

— Куда именно?

— Туда, куда надо будет.

— И не страшно?

Она чуть помолчала.

— Страшно потом. Пока делать — некогда.

Вот это «потом» я запомнила лучше любых газетных формулировок. Оно было очень валинo. Не храбрость напоказ, а просто умение откладывать дрожь до тех пор, пока дело не закончено.

Потом началась секретность. Та самая, которая отрывает человека от прежней жизни не резко, а кусками. Он вроде еще рядом, а уже не совсем твой. Валя реже появлялась, отвечала уклончиво, письма были короткие, разговоры — еще короче. Нинка обижалась. Я — нет. Мне почему-то сразу стало ясно: сейчас у нее начинается та часть пути, где дружба больше не может лезть локтем вперед. Остается только ждать и верить в тот характер, который ты уже знаешь.

Но ждать — дело тяжелое. Особенно если весь мир вокруг уже догадывается о значении происходящего, а тебе ничего толком не говорят. Мы продолжали работать, жить, стоять в очередях, стирать, ездить на занятия, слушать радио, и в этой обычности мне особенно ясно чувствовалось, как далеко уходит Валя. Не высоко — далеко. Будто между нашей фабричной землей и ее новой дорогой постепенно натягивают невидимые стропы, по которым обратной дороги уже не будет.

Я однажды зашла к ее матери. Та накрывала на стол так, как будто дочери и не полагается принадлежать уже всей стране. Мы пили чай молча, потом она сказала:

— Вы там, в клубе, всегда знали, что она упрямая.

— Знали.

— Вот и хорошо. Остальное не наше дело.

Эта фраза могла бы прозвучать холодно. Но в ней не было холода. Только та суровая материнская честность, которая не прячется за жалобами. И я тогда вдруг ясно увидела, откуда у Вали этот способ держаться: сначала вынести вес внутри, а уже потом позволить себе хоть что-то почувствовать вслух.

День старта «Востока-6» я помню почти по минутам, хотя ничего руками не делала. В клубе с утра собрались раньше обычного. Радио поставили ближе, лица у всех были не праздничные, а какие-то сосредоточенно-земные. Когда называют имя человека, которого ты знаешь по грязным ботинкам после аэродрома, по привычке щуриться на солнце и по манере отвечать «нормально» даже после тяжелого дня, вся официальная торжественность вдруг начинает звучать по-другому. Она уже не чужая, но и не совсем твоя. Будто под знакомую фамилию подложили слишком большой мир.

— Слышишь? — шепнула Нинка.

Я кивнула, хотя слышала не только радио. Я слышала, как Валя когда-то затягивала ремни, как Бурлаков ругался на небрежность, как девчонки смеялись после посадки, как она стряхивала пыль с рукава. Все это почему-то пришло одновременно, и от этого сердце сделалось таким тяжелым, будто мне самой сейчас надо было сделать шаг из люка в неизвестность.

Когда впервые прозвучал позывной «Чайка», в комнате стало совсем тихо. Люди любят красивые символы, и в этом имени было, конечно, что-то уже готовое для истории. Но я, услышав его, почему-то не увидела ни белую птицу, ни космическую открытку. Я увидела стропы на ветру и валинo лицо после прыжка, на котором никогда нельзя было прочесть весь труд сразу. Может, потому и «Чайка» для меня навсегда осталась не праздничным образом, а позывным человека, привыкшего сначала выдерживать нагрузку, а потом уже становиться символом.

В те дни вся страна слушала ее как свою. А я слушала как знакомую. И это было мучительно. Потому что знакомую жалко совсем иначе, чем героя из радио. Когда диктор говорит о полете, ты знаешь масштабы события. А когда за этим полетом для тебя стоит живая Валя, у которой мерзнут руки без перчаток и которая не любит лишних слов, ты каждой клеткой чувствуешь цену этого космоса. Наверное, впервые тогда я поняла, насколько жестоко история умеет забирать человека у его малого круга и отдавать большому.

Инструктор Бурлаков в эти дни ходил мрачнее обычного. Кто-то спросил у него, гордится ли он. Он ответил грубовато:

— А вы думаете, одно другому не мешает? Гордость — она ведь тоже тяжелая штука, если человек тебе не плакатный, а знакомый.

Это было очень точно. Мы все гордились. И все боялись. И именно такая смесь, наверное, и бывает настоящей, когда подвиг происходит не где-то в книжке, а на расстоянии радиосигнала от твоей собственной жизни.

После посадки началась уже другая жизнь — газетная, официальная, всесоюзная. Валю показывали, о ней рассказывали, ее образ стремительно становился больше всякой частной памяти. Я не спорю: так и должно было быть. Первая женщина в космосе не может остаться только чьей-то знакомой из клуба. И все же я очень боялась одной вещи: что за этим огромным сияющим образом исчезнет та земная Валя, которую мы знали раньше. Девушка, не любившая жаловаться. Девушка, которая после тяжелого прыжка говорила «нормально». Девушка, умевшая не сделать из собственной трудности представление.

Когда я увидела ее после полета, вокруг уже было слишком много чужих взглядов, букетов, слов, значений. Но есть вещи, которые нельзя перепутать, даже если на человеке уже лежит целая эпоха. Валя улыбалась, отвечала, держалась так, как теперь и должна была держаться первая женщина-космонавт. А потом на секунду повернулась чуть вбок, поправила рукав точно тем же движением, каким когда-то стряхивала пыль после приземления, и я вдруг поняла: нет, не исчезла. Просто прежняя сила стала видна всем.

Мы поговорили потом совсем немного. Времени ей уже не принадлежало почти нисколько. Я спросила:

— Тяжело было?

Она посмотрела на меня знакомо, чуть насмешливо.

— А как ты думаешь?

— Думаю, очень.

— Ну вот. Значит, и отвечать незачем.

Я засмеялась и чуть не заплакала одновременно. Потому что в этих словах была вся она. Ни позы, ни желания казаться особенной, ни малейшей жажды выписать себе лишнюю заслугу. И тут я поняла вещь, которая до сих пор кажется мне главной во всей ее истории. Терешкова стала первой не потому, что лучше других умела выглядеть символом. А потому, что у нее был тот редкий земной характер, на который можно поставить огромное дело и знать: человек не рассыплется от собственного величия.

Много лет спустя люди будут помнить позывной, дату старта, портрет в шлеме, официальные речи и кадры хроники. Все это правильно. Но если спросить меня, что в этой истории было самым драгоценным, я отвечу не о космосе даже. Самое драгоценное было в том, что одна обычная девушка из нашей земной жизни смогла пронести в огромный небесный масштаб свою рабочую честность. Не превратиться в красивую форму без содержимого, а вынести на орбиту тот самый характер, который сперва закалился на земле — на фабрике, в доме матери, в клубе, в прыжках, в привычке говорить о трудном после, а не до.

Наверное, именно поэтому я никогда не любила слишком сладкие рассказы о «Чайке». Они делают из нее открытку. А Валя была не для открытки. Она была для тяжелого дела. И лишь потом — для истории.

После того как Валю отобрали, на фабрике про нее сначала говорили будто в полголоса, как про счастливый билет, который достался не просто человеку, а кому-то из твоего цехового воздуха. Одни радовались без примеси, другие опасались, что все это слишком высоко и слишком опасно для девчонки, которая еще недавно стояла у станков рядом с обычной сменой. А я замечала другое: чем меньше Валя могла рассказывать, тем больше о ней начинали выдумывать окружающие. Секретность всегда кормит фантазию. И мне от этого было почти досадно. Потому что настоящая Валя была интереснее любой выдумки именно своей земной прямотой.

Однажды я снова зашла к ее матери и помогала перебирать белье. Простая работа руками часто облегчает те разговоры, для которых у людей нет готовых слов. Мать Вали долго молчала, а потом сказала:

— Знаешь, упрямство у нее с детства. Но не шумное. Она если решит, то не объявляет. Просто идет.

Эти слова очень многое поставили на место. Я вдруг поняла, что вся страна потом будет видеть в Терешковой удивительный взлет. А ее близкие уже давно знали другую правду: для Вали главное движение всегда начиналось внутри, без свидетелей.

В дни полета в клубе особенно тяжело было инструктору Бурлакову. Он старался держаться по-прежнему резко, гонял ребят за небрежно сложенные стропы и ругался на расхлябанность так, будто никакой космической эпохи вокруг не существует. Но однажды после очередной радиосводки вышел на улицу, закурил и сказал мне, не глядя:

— Самое сложное, Галя, не гордиться даже. Самое сложное — понимать, что человек, которого ты видел на земле, теперь там, где твой опыт уже ничем ему не поможет.

Я тогда почувствовала к нему особую жалость. Потому что он, наверное, как никто другой, знал цену той земной школы, из которой Валя выросла до космоса, и именно потому особенно остро понимал границу: дальше уже не клуб, не аэродром, не инструктор, а пространство, где человек остается один со всем, чему научился.

Когда Валя вернулась, в ней появилось одно новое качество, которого раньше не было так заметно: людям теперь становилось легче смотреть на нее, чем ей — на себя как на символ. Это чувствовалось в коротких паузах, в том, как она будто бы еще не привыкла к размеру собственного всесоюзного образа. Но внутренняя ее мера не изменилась. И от этого мне было особенно спокойно. Большой успех не съел в ней человека.

Я еще раз увидела это, когда после всей официальной круговерти мы остались рядом буквально на несколько минут. Какая-то женщина полезла к ней с очень громкими словами, с тем липким восторгом, который любит чужую славу сильнее чужой судьбы. Валя выслушала, вежливо кивнула, а потом, едва та отошла, выдохнула так по-человечески устало, что я сразу узнала прежнюю подругу.

— Ну что? — спросила я.

— Потерплю, — сказала она.

И мы обе засмеялись. Потому что именно это слово и было ее настоящим позывным задолго до «Чайки».

После полета на фабрике устроили просмотр хроники. Женщины, которые когда-то видели Валю у станков, смотрели на экран по-особому: не как публика, а как люди, проверяющие, не слишком ли далеко унесло от них свою. И когда кадры закончились, одна пожилая ткачиха сказала очень просто:

— Все правильно. Только глаза у нее те же.

Мне кажется, в этой фразе было больше истины, чем во многих газетных статьях. Потому что главное чудо Терешковой состояло не в том, что она перестала быть земной, а в том, что земное в ней выдержало такую высоту.

Я потом еще долго вспоминала один наш старый разговор перед самым ее исчезновением в большой секретный путь. Мы сидели у клуба, на земле сохли парашюты, и я спросила:

— А если не возьмут?

Валя тогда ответила без всякого надрыва:

— Значит, буду дальше жить и работать.

Вот эта нецепкость к собственной исключительности и делала ее сильнее многих. Она шла вверх не потому, что не мыслила себя без славы, а потому, что умела честно делать следующий трудный шаг, какой бы он ни был. И, наверное, именно поэтому после космоса в ней осталось так много человека, а не только символа.

*Примечание: полет Валентины Терешковой — реальный исторический факт. 16 июня 1963 года на корабле «Восток-6» она действительно стала первой женщиной в космосе; до отбора в отряд космонавтов Терешкова работала в текстильной сфере и занималась парашютным спортом. Рассказ художественный, но основан на подтверждаемой биографии и реальных событиях ее полета.